Чтение онлайн

В ту ночь мы допоздна выверяли каждую деталь предстоящей операции, стараясь шаг за шагом исключить возможные осечки. И все же в одном пункте мы просчитались: набрать текст воззвания и распечатать его типографским способом мы уже не успевали, да и сделать это было негде. Во всем Ронкадоре имелся единственный типографский станок, и тот находился в распоряжении властей. В сердцах я уже готов был поменять весь план, но мудрый генерал Сантос вовремя удержал меня, заметив, что даже если декларация и будет напечатана, то едва ли кто-то сможет прочитать ее: ведь в стране поголовная неграмотность, так что будет даже лучше прочитать воззвание вслух.

Содержанием подготовленного мной документа генерал остался весьма доволен.

Единственное, в чем он засомневался, это во вступлении: он полагал, что этот текст для индейцев — все равно что китайская грамота. Но зная, что риторика — это главный инструмент любого правительства, он не стал придираться к фразам. Статьи постановления он одобрил: они показались ему на удивление хорошо приспособленными к условиям страны и жизни народа, и вообще он был поражен моей политической хваткой. Помня, что именно благодаря этому качеству я был ему рекомендован, я не стал возражать, проявляя ложную скромность, и с достоинством принял похвалу.

Все оставшееся до операции время я, сохраняя внешнее спокойствие, больше молчал и вид имел задумчивый, но сам-то я знал, чего мне стоит сдерживаться: сердце готово было выскочить из груди. Я приготовил несколько рукописных копий воззвания, а больше делать было нечего, — оставалось только ждать. Генерал безотлучно находился в Ронкадоре; домой он вернулся под самый праздник. По его словам, все было готово. Отданы последние распоряжения, все расставлены по местам — в казармах и в соборе. Остальное — в руках Божьих.

Назавтра я выехал на рассвете, чтоб успеть к началу церемонии освящения десятины. Собор «подновили»: самые облезлые стены задрапировали пыльными знаменами, а алтарь украсили зажженными свечами и уставили разноцветными сосудами. В центральном нефе толпился народ, в основном деревенские жители, судя по их скромному и набожному виду. Все прошло так, как я описывал со слов генерала, только еще более формально и поспешно. Хор пел из рук вон плохо, церемония еле-еле тянулась. Я укрылся в темном углу поближе к выходу, чтоб меня не было видно из-за столба солнечного света, падавшего через открытую дверь: мне не терпелось увидеть лицо человека, который скоро расстанется с жизнью. Наконец, послышался равномерный топот, и раздалась отрывистая команда. Маршировавшие солдаты встали как вкопанные, музыка смолкла, и в наступившей тишине в проходе выросла высокая плотная фигура в генеральском мундире. Диктатор! При нем было пять-шесть офицеров, в том числе и мой друг генерал Сантос. Разглядеть его я толком не успел. Поближе мне удалось увидеть его только после окончания службы: он стоял лицом к выходу, в лучах солнца, — вид у него, надо сказать, был угрюмый и тупой, во взгляде — ни капли доброты или понимания. В общем, жалости он у меня не вызвал.

Церемония закончилась, диктатор вышел на крыльцо собора, и в ту же минуту солдаты всех четырех рот — всей, так сказать, армии — гаркнули приветствие: они стояли в парадном каре внутри импровизированной арены для боя быков, открытой только со стороны собора. В наступившей тишине запела труба горниста, посыпалась барабанная дробь, раздалась команда приготовиться к маршу. Роты перестроились в колонну, парадным строем обогнули площадь, прошли, чеканя шаг, мимо диктатора, еще четыре раза проорали приветствие и затопали с площади к казармам. На ступеньках остались стоять диктатор и его приближенные. С них слетела былая чопорность, — официальная часть была закончена, и они вразвалочку двинулись к ayuntiamento, где их ждало угощение.

Начались приготовления к зрелищам. Первым делом замкнули ограду вокруг арены. Бой быков должен был начаться в одиннадцать, и нетерпеливая публика уже вовсю занимала места. Зрители одеты были пестро, кто во что горазд: видно было, что, наряжаясь, они перетряхнули все сундуки в доме. Площадь бурлила. Сам я предпочел остаться на крыльце собора: я мог укрыться

от палящего солнца и беспрепятственно следить за всем происходящим, не рискуя быть замеченным.

Примерно без четверти одиннадцать на площади снова появился диктатор в сопровождении своей камарильи. Впрочем, криков «Виват!» не раздавалось, все сидели спокойно. Диктаторскую ложу охраняли два солдата, причем вход в нее был сзади, с южной стороны площади.

В Ронкадоре не принято, как в Испании, с помпой обставлять бой быков. На espadas в тот день были обычные костюмы для верховой езды, а в качестве muleta[53] им служило обыкновенное пончо. Молодых быков держали наготове в сарайчике в северо-западном углу площади. С противоположного конца был устроен проход для конных пикадоров. Злости в быках не было и в помине: они лениво отмахивались от banderillos[54], которыми матадоры тщетно пытались их раззадорить. Но неприхотливая публика была и тому рада: зрителей приводили в восторг даже пугливые вздрагивания быка и тщетные наскоки матадора.

В общем, вокруг царили возбуждение и веселье, но мне, признаться, да, наверное, и всем, посвященным в план секретной операции, эта часть праздника показалась слишком затянутой. В действительности же она длилась меньше часа, и за это время по арене успели прогнать трех быков.

Наступил полдень, и я уже начал опасаться за вторую часть программы, — как бы ее не свернули, — но оказалось, что волнения мои напрасны: у жителей Ронкадора — другое ощущение времени, они почти не замечают его течения, да и, потом, sortija — игра популярная, и отменять ее в любом случае не стали бы. Как только с арены вытащили последнего быка, рабочие взялись устанавливать раму: ровно напротив того места, где стоял я. А справа, по порядку, выстроились наездники. Мне не повезло, — я не знал, кто из них Итурбид. Всего там собралось около дюжины претендентов, причем такой пестрой наружности, что я никого из них не выделил бы как особо примечательную фигуру.

Минут через десять все было готово. Вдруг собравшиеся загудели в один голос, где-то громко заплакал ребенок, раздался женский смех; было слышно, как высоко-высоко в чистом небе пронзительно кричат ласточки. Из-за жары от земли поднимался запах пыли, смешанный с запахами пота и крови. От нетерпения лошади рыли копытом землю и гарцевали под седоками. Я взглянул на диктаторскую ложу. На нее падала тень, — оазис прохлады среди изнуряющего пекла! С моего места мне было видно, как несколько человек, сняв офицерские треуголки, сидят, откинувшись в креслах, курят сигары, — фалды мундиров касаются земли, из-под них торчат кончики шпаг, а грузная фигура диктатора виднеется в самом центре.

Я быстро оглядел площадь: вот он, Сантос, — верхом на коне, там же, где всадники, но чуть поодаль.

В эту самую минуту рабочие, устанавливавшие раму, подхватили лопаты, топоры и бросились врассыпную. Протрубил трубач, и вмиг все крики в толпе стихли. Только в небе продолжали пронзительно кричать ласточки.

Вот пошел первый всадник, — голова и грудь прижаты к холке коня, копье держит сбоку у самой лошадиной морды. Вот он проносится между стоек, но кольцо не тронуто — по-прежнему болтается на верхней перекладине.

Вот бросаются в бой второй и третий всадник. Под третьим лошадь споткнулась и сбросила седока, — под улюлюканье толпы его уводят прочь с арены. И пока всеобщее внимание приковано к случайному, сыгравшему нам на руку эпизоду, я замечаю краем глаза какое-то движение по эту сторону арены. Здесь, просачиваясь по одному, потихоньку собираются солдаты. Воспользовавшись заминкой, Сантос поднимает шпагу.

Лошадь под Итурбидом — это, конечно же, он — рвется в бой, поднимаясь на задние ноги. С морды падает пена. Мгновение, и она срывается с места в карьер. Бока лоснятся на солнце, как блестящий шелк.