Я — эмпат
Шрифт:
Мышцы расслабились, я разжала руку, и нож со звоном упал на пол. Открыв глаза, я увидела хмурое, напряженное лицо Сергея. Он еще держал меня и почти не дышал. Я слегка кивнула, давая понять, что в порядке.
— Ладно, а если мы сделаем наоборот? — услышала я голос Павла где-то за спиной.
Сергей вздрогнул, и его лицо резко поменялось. Рука, державшая мое запястье, сжалась сильнее, до хруста в кости. Я вскрикнула от боли и посмотрела на него. Но кулак его второй руки уже летел мне в лицо. Боль оказалась резкой, сильной, отрезвляющей. Я упала на пол, прижимая ладонь к горящей
Я не отпрянула, не зажмурилась. Я подняла на него взгляд, вглядываясь в его глаза и положила дрожащую ладонь на грудь, туда, где хранились самые теплые эмоции. И я почувствовала, что сквозь ярость пробивается что-то светлое, как солнышко в пасмурную погоду. Он застыл с занесенным кулаком, а я продолжала держать ладонь, усиливая его настоящие эмоции. Его тяжелое дыхание говорило громче любых слов — он был в ярости, но пытался бороться. Человеческая часть его сознания вырывалась наружу, и в этот момент я поняла, что он не был черствым. Он был закрытым. Не имея дар эмпата, он поставил барьер, чтобы не чувствовать. Он был таким же травмированным человеком, как и я. И таким же одиноким. Страх одиночества пронзил меня, но я снова мысленно отправила его вниз.
— Ты не один, — тихо сказала я.
Он смотрел на меня безумными глазами, а потом они начали меняться. Сначала появилась ясность, потом осознание.
— Боже, что я наделал, — прошептал он, опуская руку и мою футболку.
Я облегченно выдохнула, вытирая рукой кровь и слезы с лица.
— Слушайте, ну это вообще не по плану! — недовольно воскликнул Павел, возникая рядом с нами. — Ладно, поступим иначе.
Он снова исчез, потом резко появился возле ножа, подхватывая его с пола, и снова исчез. Мы обернулись в поисках Павла, и он появился возле Морозова, подставляя нож к его горлу. Я замерла, поднимая руки.
— Стой! — крикнула я. — Отпусти его! Я пойду с тобой, сделаю все, что ты скажешь!
— Он не должен остаться в живых! — прошипел Павел, прижимая лезвие так сильно, что на коже образовалась капелька крови.
— Нет! Подожди!
Я схватила листок и ручку, и начала быстро писать:
«Я, Воронова Ольга Павловна, 1994 года рождения, признаюсь в том, что была соучастником Дмитрова Павла в преступлениях, совершаемых им. Действовала по личной инициативе, без принуждения. Нахожусь в твердом уме и здравой памяти. Признаюсь, потому что совесть замучала»
Поставила внизу подпись и дату. Схватила листок и сунула в лицо Павлу.
— Мое признание. Ты хотел, чтобы я стала обвиняемой? Пожалуйста!
Павел хмыкнул.
— За дурака меня держишь?! Думаешь, он пойдет на это? Понесет этот вшивый листок в полицию?
— Да, понесет, — спокойно ответила я. — Потому что это его шанс освободить невиновных, повесив всю вину на тебя. И шанс восстановить свою репутацию.
Павел молчал, обдумывая.
— Нет, — прошипел Сергей, — ты не пойдешь с ним!
Тут Павел резко исчез и появился рядом со мной, хватая меня за руку. И едва Морозов шагнул в нашу сторону, воздух передо мной сомкнулся, и мир исчез перед глазами.
31
31
Мы
оказались в каком-то заброшенном здании на втором этаже. Вместо пола — зияющая дыра с остатками деревянных перекрытий, покрытых мхом и ветвями диких кустарников. Голова кружилась от переноса и, чтобы не упасть, я вжалась в кирпичную стену, находясь на маленьком островке еще целого пола.— И что дальше? — спросила я, сползая по стенке на грязный, холодный пол и обхватывая колени руками.
— Дальше мы с тобой пойдем собирать простые человеческие эмоции. Как ты уже умеешь, — спокойно пояснил Павел.
— Я не понимаю, — тихо сказала я, — почему тебя видят люди? И почему ты можешь появляться днем?
— Люди могут видеть тихих, если тихие это позволяют. И в любое время суток. Ты сама придумала, что они могут появляться только ночью.
Я мысленно разозлись на Тихона. Мог бы и сказать об этом!
— Дневник Ивана — тоже твоя работа?
— Ага, — кивнул он, — Ложный след на тихих.
— Откуда ты знал, что я пойду туда?
Он подошел ближе, заставив меня еще больше вжаться в жесткую стену.
— Я же тихий, я наблюдал за тобой, за твоим расследованием.
— Почему не забрал документы из дома сам? Зачем меня отправил? — спросила я, поднимая на него взгляд.
— Хотел для полиции еще одну зацепку кинуть, но ты поступила очень умно, не оставляя отпечатки. А вот с кофтой ты, конечно, сглупила.
Он сел рядом со мной, почти прижимаясь к моей руке.
— Они забрали у меня возможность чувствовать, — с ноткой грусти сказал он. — А это было так важно для меня. Так классно чувствовать, быть живым. А сейчас я пустой, абсолютно. Лишь частично спасаюсь жалкими эмоциями людей.
Он почти разжалобил меня. И если бы не сковывающий страх от его присутствия и места, в котором мы находились, может я бы и прониклась его чувствами.
— Голоса в голове — это тоже твоя работа? — спросила я, пытаясь отодвинуться от него.
— Нет, — он покачал головой, — это эмоции, которые ты копишь.
— И как их заткнуть?
— Их не надо затыкать, их надо слушать. Послушай, что говорят и они замолчат.
— Ты специально учил меня копить эмоции, а не пропускать через себя, — тихо сказала я. — Поэтому я сходила с ума, умирала от головной боли.
— Даа, — протянул Паша. — Это было подло, согласен. Эмпат может хранить эмоцию, но должен избавиться от нее как можно быстрее. Твоя психика была не готова к такой нагрузке.
Я немного помолчала, а потом подняла на него взгляд.
— Паш… Может, не надо? — я пыталась нащупать его человеческую часть.
Он посмотрел на меня с каким-то теплом, но в его черных глазах светились маленькие искорки ненависти и мести.
— Нет, Олька, я доведу дело до конца. И ты мне в этом поможешь. Иначе мне придется принести голову твоего следователя тебе в подарок.
Он говорил тихо и спокойно, без раздражения и ярости. Но его слова были настолько громкими, что понять их можно было даже через слабый шепот. Это была не угроза. Это было обещание.