Я — эмпат
Шрифт:
От неожиданности он замер и перестал зачитывать заклинание. Не давая ему оправиться от шока, я закричала:
— Да уничтожит дар эмпата тишину в голове! — на память закончив заклинание.
Павел сначала просто смотрел на меня стеклянными глазами, а потом они начали светлеть. Из черноты проскользнула небольшой зеленый островок, потом он становился все больше и больше, превращая черные пятна в обычные человеческие глаза. Пошатнувшись, он начал падать вниз, хватая воздух руками, но на его пути оказалась моя рука и надежда на то, что я смогу его удержать. Но резкий рывок и усталость после хранения эмоций решили иначе. Схватив мою руку,
Мы рухнули на холодный, жесткий пол с неприятным глухим стуком, словно с высоты скинули мешок с сахаром. Пыль от наших тел поднялась вверх, забивая в нос и глаза. Боль от падения пронзила все тело, перед глазами образовалась непроглядная тьма. Я лежала, прижавшись щекой к холодному полу заброшенного здания, не в силах пошевелиться и вздохнуть. Темнота и спокойствие накрывало меня с головой, обещая такое долгожданное забвение.
Когда меня подхватили на руки, я застонала от резкой, пронзающей боли, охватившей каждый кусочек моего раненого тела.
— Больно… — прошептала я одними губами, вкладывая в это простое слово остатки силы.
— Морозов! Быстро скорую и наряд на мою геолокацию! БЫСТРО! — прокричали у меня над ухом, и я вздрогнула от его отчаяния.
Потом его тяжелая рука легла на мои волосы мягким прикосновением, и боль немного отступила. Его вторая рука дрожала на моих пальцах, и я слегка открыла глаза.
— Потерпи, — тихо сказал он, прикасаясь губами к моей голове. — Немного потерпи.
Я закрыла глаза и на мгновение провалилась в темную пустоту, а потом вернулась. И в этой пустоте я видела свою прошлую жизнь. Я была такой же пустой, такой же холодной и безразличной, как это место. Я была «тихой», еще даже не став эмпатом.
Потом вокруг меня что-то происходило. Какие-то звуки, шаги, потом меня подняли, уложили на твердую поверхность и накрыли, одновременно втыкая иголку в кожу. И когда лекарство приятным теплом потекло по венам, я наконец расслабилась и отдалась пустоте.
33
33
Еще не открывая глаза, я услышала писк приборов и запах медикаментов, поняв, что все-таки выжила. Еле разлепив глаза, я повернула голову и через полумрак больничной палаты увидела спящего Сергея. Он сидел на стуле рядом со мной, уронив голову на мою кровать. Я аккуратно протянула к нему руку и коснулась волос. Он тут же открыл глаза, словно и не спал, и поднял голову.
— Опять ты на моей кровати спишь, — тихо сказала я.
Он сначала смотрел на меня, будто не веря, что я жива и что разговариваю, а потом откинулся на спинку стула и скрестил руки.
— Упала с такой высоты и язвить не разучилась, — хмыкнул он.
— Я летать училась, — простонала я от уже знакомой боли в ребрах.
— И как? — фыркнул он.
— Как видишь, не научилась, — я улыбнулась.
Он покачал головой в немом упреке.
— Как ты нас нашел? — спросила я.
— Меня твой странный друг в капюшоне привел, — пояснил он. — Сказал, что он тихий, но ты зачем-то придумала ему имя, и теперь его все называют Тихоном.
Я легко засмеялась, и смех получился вперемешку со стоном боли.
— Что у меня? — спросила я, хватаясь за ребра.
— Сломано три ребра, сотрясение, внутренние ушибы, — перечислил он. — Недели две пролежишь здесь.
— Что? — взмолилась я. — О боже, нет!
— Да, да, — кивнул он. — Это наказание за геройство.
—
Да ну тебя, — махнула я рукой в его сторону. — Никакой поддержки.— Ладно, отдыхай, я завтра зайду, — сказал Сергей с улыбкой, поправил мое одеяло и ушел.
Я посмотрела ему вслед и закрыла глаза, отдаваясь лечебному сну, который обещал ускорить мое выздоровление и возвращение домой.
Я пролежала в больнице ровно десять дней, а когда врач с сомнением сказал, что можно попробовать переместиться на домашнее лечение, я едва не подпрыгнула на кровати от радости. Я не знала подробностей дела, мне сказали только то, что Павел выжил, на все остальное Сергей отмахивался, мол, идет следствие, все потом. Думаю, что на самом деле он просто хотел, чтобы я отдохнула от расследования и всего, что принесло столько боли.
Он обещал отвезти меня домой, но я не стала дожидаться, а уехала на такси, чтобы побыстрее оказаться в родных стенах. И как только я зашла в дом, мне сразу стало лучше. Ребра, стянутые корсетом, еще болели, но эта боль была ничтожна по сравнению с той радостью, что я испытала от попадания домой.
Сергей приехал вечером и принес с собой готовой еды. Я с удовольствием заглотила вкуснейшее картофельное пюре, овощный салат и куриную грудку в нежном сливочном соусе.
— Давай уже, рассказывай, — с нетерпением сказала я, откладывая приборы.
Он медленно, очень медленно, поднялся, подхватив тарелки и поставив их в раковину, специально растягивая время. Я тоже подошла к раковине и облокотилась на стол, ожидая, когда он начнет рассказывать.
— Ладно, — улыбнулся он. — Расследование закрыто, Дмитров идет главным подозреваемым во всех четырех убийствах. Сейчас ожидает суда в камере. Вину свою он признал полностью.
— Так, а что со мной?
— Все подозрения сняты, — он посмотрел на меня. — Ты признана потерпевшей стороной.
— Чудесно, — хмыкнула я. — А что с Ириной и остальными?
— Всех отпустили. Конечно, никто не знает, что формально это они убили, своими руками, но Дмитров признался, что это он сделал. Полностью взял на себя вину.
Я удовлетворенно вздохнула.
— Кстати, — он достал из кармана бумажку, на которой я писала признание. — Это такая глупость вообще, филькина грамота. Неужели ты правда думала, что я это понесу в отдел?
Я цокнула языком, наблюдая, как он берет зажигалку, поджигает листок и смотрит, как он горит, а когда остался только крохотный кусочек, бросил в раковину, где он догорел, превращаясь в пепел. Потом достал второй листок — мою предсмертную записку.
— Не пригодится, — сказал он и тоже поджег.
Я смотрела, как догорает листок, словно моя старая жизнь. И от этого становилось так легко, так хорошо на душе.
Сергей облокотился одной рукой на стол и посмотрел на меня без привычной холодности и жесткости. Это был не следователь, это был обычный человек, со своими чувствами и эмоциями. И одна из них, такая теплая и светлая, впиталась в меня. Я мысленно пропустила ее через себя, отправляя в свободное путешествие. Она ушла, но оставила после себя приятное послевкусие. Я сначала смотрела на него, в его теплые глаза, а потом сделала шаг навстречу, положила ладони на грудь, подтянулась на носочках и поцеловала. Легко, едва коснувшись губ, но вложив в этот жест все, что чувствовала к нему. Он не отпрянул, не возмутился и вообще не пошевелился. И когда я снова отошла на шаг назад, убрав руки, он хриплым от волнения голосом сказал: