Взаперти
Шрифт:
Она безумно много думала о нём, особенно в новогоднюю ночь, и работала не покладая рук — как и вся троица из Отдела «Q». И пока она, тщательно подбирая завуалированные фразы, вводила его в курс их расследования и описывала все те палки, которые им, к несчастью, вставляли в колёса, Карл подсознательно чувствовал: самое главное она приберегает напоследок.
— Харди приедет к тебе сегодня, Карл, — выдохнула она наконец. — Мы встречались с ним вчера, и он до мозга костей на твоей стороне.
— Что ты такое говоришь? Харди приедет? Сюда? — У Карла голова пошла кругом.
И она принялась увлечённо рассказывать об экзоскелете Харди и имплантах в его черепе. О том, что он теперь стоит в полный
Последние фразы ей пришлось повторить несколько раз. Карла буквально захлестнули эмоции. Он едва удерживал в ладони телефонную трубку — настолько он был потрясён, а его нервная система пульсировала по синусоиде. На долю секунды ему показалось, что он сейчас начнёт задыхаться или его стошнит, но затем он крепко ухватился за край стойки, глубоко вдохнул и попытался всем сердцем принять эту невероятную, фантастическую весть.
Если всё это чистая правда, то всё остальное резко теряло свою значимость — и обвинения, и тюрьма, и угрозы, и гнетущее чувство опасности. Потому что Харди поднялся.
Когда Карл более-менее пришёл в себя, раз за разом повторяя, что это просто невероятно и что он ждёт этой встречи как никогда в жизни, на него обрушили вторую бомбу.
К Розе приходила Мерете Люнггор.
Ему пришлось мысленно прислушаться к эху её имени, прежде чем до конца осознать услышанное. Сколько раз за эти годы он задавался вопросом, как сложилась её судьба после того, как они вырвали её из лап похитителя, не дав погибнуть в барокамере. Но Карл никогда не осмеливался навести справки. Страх столкнуться с суровой, жестокой реальностью относительно её ментального состояния всегда сдерживал его любопытство.
Когда Мерете Люнггор обрела свободу, она была лишь бледной тенью самой себя. Дистанция между той сильной, уверенной в себе ключевой политической фигурой, которая вполне могла стать первой женщиной-премьер-министром Дании, и той искалеченной душой со смертельно истощённым телом, которую извлекли из барокамеры, была слишком огромной, чтобы можно было поверить, что она сохранит рассудок.
Однако Мона говорила о её нынешней жизни исключительно в позитивных тонах, а затем упомянула о той колоссальной сумме вознаграждения, которую Люнггор объявила, чтобы помочь ему. Она добавила, что многие люди, с чьими судьбами Карл так или иначе пересекался во время своих расследований, теперь объединились вокруг Мерете, и что часть прессы активно ищет факты, способные восстановить его доброе имя.
— Карл, ты меня слышишь?! — встревоженно позвала она, когда он перестал подавать признаки жизни и отвечать на этот шквал новостей. Надзирательница, стоявшая рядом, едва успела подхватить его под руку, прежде чем он окончательно осел на пол.
После того как он попрощался с женой, он около часа просидел в своей камере, не в силах сдержать слёзы, которые лились сплошным потоком. Столько узлов в его груди завязалось намертво, а теперь они разом ослабли — от такого даже истинный, суровый житель севера Ютландии едва способен дышать.
Там, на самом севере мрачной Ютландии, отец когда-то накрепко вбил ему в голову: подлинная жизненная боль — это главная причина держать спину прямо. Драмы и невзгоды — это то измерение, с которым ты обязан сталкиваться лицом к лицу, глядя им прямо в глаза. И если ты не можешь кардинально изменить ситуацию, у тебя остаётся два пути: либо умереть, либо пробудиться для вечной борьбы, чтобы держать эти невзгоды на расстоянии. Карл в юности никогда до конца не понимал, к чему отец клонит, изрекая эти абсурдные сентенции, но прямо сейчас игнорировать эту философию было невозможно. Проблемы,
без сомнения, никуда не делись, но саму борьбу после услышанного стало нести гораздо легче — это он вынужден был признать. И когда он наконец почувствовал, что поток слёз иссяк, он уронил голову на грудь и вздохнул так глубоко, что отражение доски объявлений на стене позади него слегка задрожало.Вопреки обыкновению, Карла привели в комнату для свиданий первым. Сидя на фоне нарисованного на стене пёстрого воздушного шара, Карл прождал почти полчаса, прежде чем в коридоре раздались тяжёлые, размеренные шаги.
Он поднялся. Его сердце бешено колотилось, а сам он испытывал то же щемящее чувство, что и в те моменты прошлого, когда стоял перед дверями, способными в одно мгновение перевернуть всю его жизнь. Двери, за которыми ждали строгие экзаменационные комиссии; дверь, которую вот-вот должна была открыть девушка, в которую он был тайно и безответно влюблён; дверь, ведущая к окутанному тенями смертному одру его бабушки. Столь судьбоносные двери в жизни человека — и вот теперь ещё одна.
Харди оказался ощутимо выше, чем Карл его помнил. Черты лица стали более резкими и волевыми, руки — мощнее, взгляд — прямее, но улыбка осталась абсолютно той же, из старых добрых времён.
Какое же это было величественное, грандиозное зрелище — видеть, как он в своих массивных механических доспехах шагает прямо к нему. Карл заранее отрепетировал, как именно поприветствует друга, но язык словно прилип к гортани, лишив его дара речи.
— Привет, дружище! — громыхнул Харди и крепко прижал его к себе под тихий, мерный гул сервоприводов в руках. Карл попытался в ответ обхватить Харди за талию, но пальцы наткнулись лишь на жёсткий металлический каркас, плотно облегавший его бёдра.
Он поймал взгляд Харди, находившийся чуть выше его собственного, и ответил ему улыбкой, чувствуя, как мелко дрожат губы.
В этот момент в комнату вошёл Мортен в сопровождении полицейского и незнакомого мужчины, который, по всей видимости, выполнял функции помощника Харди. Следом за ними появилась надзирательница Клара с обычным стулом из дежурки и установила его позади Харди.
Около минуты ушло на то, чтобы усадить Харди как надо, и только когда все наконец разместились, Карл обрёл способность говорить. Он высказал всё своё восхищение тем, что Харди передвигается практически самостоятельно, и поблагодарил за то, что они решились навестить его в этом богом забытом месте.
С дежурными любезностями они покончили быстро. Харди сокрушался, что им приходится встречаться при столь скверных обстоятельствах, а Карл без конца выражал глубокую признательность за то, что швейцарское лечение сотворило настоящее чудо, и за саму возможность видеть Харди на ногах после стольких лет неподвижности. Он кивнул Мортену, поблагодарив его за невероятное долготерпение, и попросил передать Мике огромный привет и те же слова благодарности.
После этого Харди почти нелышным, вкрадчивым голосом попросил Мортена и его ассистента подождать за открытой дверью в соседнем помещении, прямо рядом с присевшим там полицейским. Мол, им с Карлом нужно обсудить массу сугубо личных вопросов.
Карл внутренне насторожился. Неужели Харди рассчитывает на час откровенности и ждёт, что он сейчас поползёт на коленях и начнёт в чём-то исповедоваться? Или Харди приберёг под своим панцирем какой-то неприятный сюрприз?
— Прости меня, Карл, — однако именно эти слова стали первыми, что произнёс Харди, едва они остались наедине. — Подойди поближе и возьми меня за руку, — попросил он, и Карл подчинился.
— Каюсь, — продолжил Харди, — в мою голову лезли такие мысли о тебе, которым там вообще не должно было быть места.