Вторая возможность
Шрифт:
Я остановился и смотрел, как он уходит все дальше уверенными легкими шагами...
13
– Присядем...
– предложил Швартин (они как раз дошли до маленького и тихого скверика).
Евтеев молча согласился.
– Ты рассказывал занятно, - произнес Швартин, закурив, - но кого и в чем может убедить твой рассказ?
– Если бы ты своими глазами увидел этого человека...
– с сожалением вздохнул Евтеев.
– Я и так его словно бы увидел... И что?
– До тех пор, пока не узнал о Махатмах, меня мучило то, что это, без всякого сомнения, был именно _человек_.
Швартин взглянул с недоумением.
– В нем не было ни малейшего _неизбежного отпечатка_ нашей цивилизации, но в то же время это - _без сомнения_ - был
Эта загадка мучила меня долгие годы, и, честно сказать, я теперь благодарен ей за это; в разное время я находил ей разные решения, но интуиция говорила, в конце концов, что все не то. И лишь когда узнал о Махатмах и Шамбале - все сразу стало на свое место. Это был Махатма, и эти люди действительно великие мудрецы...
– убежденно сказал Евтеев.
– ...Но тайна Шамбалы становится от этого... только еще большей тайной...
– неожиданно заключил он.
14
– Кажется, я начинаю привыкать к жаре...
– Человек может ко всему привыкнуть, - подтвердил Швартин.
Оба они были в хорошем расположении духа: Швартин оттого, что пресловутая "экспедиция за призраками" вплотную подошла к зениту, еще день-два - и необходимо будет разворачивать машину на сто восемьдесят градусов, пускаться в обратный путь; хорошее же настроение Евтеева объяснялось тем, что утром проснулся в уверенности, что безумная его, абсурдная затея все-таки удастся. Осуществится задуманное, как ни удивительно. Больше того, хоть Швартину, конечно, об этом не говорил, Махатма, которого он здесь встретит, будет именно тем, виденным им в юности.
Зная, что это бессмысленно, Евтеев даже не пытался искать оснований своей странной уверенности. Для него главным было то, что она не только не умерла во все предыдущие изнурительные дни и звездные волшебные вечера, но, оказывается, исподволь крепла, черпая силу в чем-то неведомом и самому Евтееву, и вот передала эту силу ему. Мозг не мог найти оснований этой уверенности, но здесь, в Гоби, Евтеев, как никогда раньше, жил чувствами, предчувствиями, интуицией, озарениями и прозрениями.
– Давай сегодня не будем гнать?
– предложил он Швартину, сворачивая спальный мешок.
– Давай, - удивленно и заметно обрадованно согласился тот.
– Мне, честно говоря, уже осточертела эта погоня неизвестно за кем...
– Ничего, Степа, - подмигнул Евтеев.
– Ты еще будешь писать мемуары об этой поездке...
– Не паясничай...
– поморщился Швартин, подкладывая веточки саксаула в костерок, над которым закипал чайник.
После завтрака они решили обследовать скалы, среди которых с вечера разбили лагерь. Этот день оказался богат находками. Метрах в трехстах от своей стоянки, в котловине, среди причудливых, изъеденных ветром скал, они вдруг впервые нашли то, чем еще, кроме прочего, славится Гоби: огромный окаменевший скелет ящера. Он лишь частично, но достаточно для того, чтобы оценить его размеры, выступал из песчаниковой плиты, отколовшейся от обрывистой стены котловины. Рядом с плитой лежала огромная окаменевшая кость. Швартин, хотя на здоровье не жаловался, с трудом поставил ее стоймя.
– Косточка...
– весело и удивленно улыбаясь, покачал головой он. Ну-ка, щелкни меня с ней в обнимку, - снял он свободной рукой и протянул Евтееву фотоаппарат.
– А потом ты меня тоже, - как-то по-мальчишески попросил Евтеев.
Сфотографировавшись,
они еще долго осматривали исполинский скелет. Несмотря на очевидное свидетельство, трудно было вообразить, что когда-то Земля кишела подобными тварями.– Монголы называют их костями драконов, - сказал Евтеев.
– Раньше у них была легенда, которую поддерживали ламы, что это кости драконов, живущих на небе.
– Да... вот что такое Время...
– задумчиво покачал головой Швартин. Иногда оно представляется мне тряпкой, стирающей одну картину, чтобы дать место другой...
– Можно сказать и так...
– кивнул Евтеев.
Выбравшись из котловины, они долго бродили среди причудливых, словно громадные скульптуры неведомого сюрреалиста, красноватых, багровых и бурых скал.
Местами пейзаж и его краски казались до того неземными, что Евтеев чувствовал, как по коже бежит холодок и возникает неодолимое рассудком ощущение, что он теперь так далеко, что никогда не увидит людей и Землю, будут лишь эти странные скалы и бездонное небо над ними, и будет так до самого конца его жизни, который не слишком здесь, среди этих скал, и далек.
"Но удивительно...
– снова подумал он.
– Нигде так естественно не приходят мысли о величественном, как вот в таких местах... Была бы у меня возможность порой переноситься на несколько часов сюда, я был бы счастлив, что у меня есть такая возможность..." Он почувствовал, что даже эта мысль еще более укрепила его странную уверенность во встрече с Махатмой.
В защищенных от прямого ветра изломах скалистых круч Швартин и Евтеев неожиданно обнаружили горные зеркала: бурые, почти черные полированные поверхности зеркал скольжения, которые четко выделялись на ноздреватых стенах песчаников. Порой эти зеркала были двухметровой величины. Их блестящая поверхность словно бы уходила бесконечно далеко в глубину скального массива, а отражение в них словно бы выступало вперед ясным и объемным призраком. Удивительное чувство охватывало глядевшего на свое отражение в горном зеркале. Казалось, что встретился с самим собой через толщу времени и пространства. Эти полированные природой поверхности странно притягивали, словно входы в таинственные тоннели, ведущие в глубину каменных масс.
"Не отсюда ли возникла легенда, что путь в Шамбалу ведет подземными ходами?.." - невольно подумал Евтеев.
...Было за полдень, когда их "Нива" покинула стоянку и, резво набирая скорость, покатила дальше в просторы Гоби, в неизвестность...
15
ИЗ ЗАПИСЕЙ СЮНЯЕВА
"Человек, упорно занимающийся самообразованием - лучшим образованием из всех существующих, - упорно стремящийся понять окружающий Мир; проходит через несколько переломных стадий в своем развитии. Нагляднее всего это можно показать на эволюции его отношения к науке и ее деятелям.
Вначале достижения науки и ее возможности представляются настолько громадными, что если что-то и неясно пока науке в этом мире - то лишь самая малость. Все причастные к науке (даже аспиранты) - это совершенно особые люди. Кандидат, доктор наук, профессор, академик - синонимы безусловных авторитетов. Поражает, как много могут знать некоторые люди.
Вторая стадия - постепенное возникновение и укрепление понимания, что Мир вовсе не так уж понятен даже с позиций современной науки, она не знает ответа как на многие фундаментальные вопросы, так и просто на очень многие вопросы. Кандидаты наук, доктора, профессора, академики уже не предстают монолитной когортой безусловных авторитетов. Проясняется, что среди них есть люди талантливые, живущие научным поиском (каких, к сожалению, меньше, чем хотелось бы) и люди, для которых наука привлекательна в первую очередь как источник материальных благ и социального престижа (таких, к сожалению, гораздо больше, чем это допустимо, и становится все больше в процентном отношении к талантливым и увлеченным). Выясняется, что мужи науки отнюдь не всегда руководствуются благородным поиском истины, но порой и соображениями конъюнктурными, желанием сохранить завоеванное положение и т.п.