Чтение онлайн

– А цветы на шляпке, месье? – спросила я. – Они такие маленькие…

– Пусть цветы так и останутся маленькими, – ответил профессор. – Не позволяйте им распуститься полностью.

– А как же бантик, месье? Кусочек ленты?

– Va pour le ruban! [267] , – последовал благосклонный ответ.

С этими словами месье Поль Эммануэль удалился.

«Браво, Люси Сноу! – мысленно воскликнула я. – Навлекла на себя отповедь, праведный гнев сурового ученого, а все из-за порочного стремления к мирской суетности! Кто бы мог подумать? А ведь считаешь себя меланхоличной скромницей! Да и мисс Фэншо не напрасно зовет тебя Диогеном. А месье Бассомпьер недавно вежливо сменил тему, когда разговор коснулся неистового таланта актрисы Вашти, потому что, как он тактично заметил, «мисс Сноу выглядит смущенной». Доктор Бреттон называет тебя тихой Люси, существом незаметным и безобидным, словно тень. Ты слышала его слова, что неблагоприятные обстоятельства в судьбе мисс Сноу возникают из-за чрезмерной серьезности во вкусах и манерах; из-за недостатка цвета в характере и костюме. Таковы твои собственные впечатления и впечатления друзей. И вот пожалуйста! Появляется маленький человечек и грозно обвиняет в легкомыслии,

ветрености, непостоянстве и страсти к ярким цветам. Этот строгий аскет, этот безжалостный судья собирает воедино жалкие крохи твоего тщеславия – несчастное розовое платье, маленький букетик на шляпке, кусочек ленточки, клочок кружева – и призывает ответить за каждую мелочь в отдельности и за все вместе. Ты привыкла скромно прятаться в темном уголке, и вдруг приходит кто-то и прикрывает глаза ладонью, потому что ты ослепила его слишком ярким лучом».

Следующим утром я проснулась за час до рассвета, чтобы закончить ленту для часов. Для этого пришлось встать на колени в центре спальни, возле тумбы, и поймать последний свет ночника.

Весь запас золотых ниток и бисера закончился до того, как лента приобрела длину и богатство рисунка, к которым я стремилась. Я сделала ее двойной, поскольку знала: согласно закону противоположностей для одобрения адресата была абсолютно необходима максимальная эффектность подарка. В качестве последнего штриха требовалась маленькая золотая пряжка. К счастью, именно такая нашлась на застежке моего единственного ожерелья. Я аккуратно ее сняла и прикрепила на новое место, потом свернула готовую ленту в плотный рулон и положила в специально купленную яркую шкатулку, сделанную из тропической раковины алого цвета и украшенную блестящими голубыми камнями. Внутри, на крышке, концом ножниц нацарапала инициалы того, кому собиралась преподнести скромный сувенир.

Читатель, должно быть, помнит описание праздника мадам Бек. Не забыл и о том, что каждый год школа собирала деньги на добротный подарок. Ритуал праздника составлял привилегию самой мадам и, в измененном виде, ее родственника и советчика месье Эммануэля. В последнем случае честь была оказана непосредственно, а не задумана и рассчитана заранее, еще раз доказывая, что, несмотря на привередливость, раздражительность и вспыльчивость, профессор литературы пользовался любовью и уважением учениц. Ценных предметов не дарили: он ясно дал понять, что не примет ни столового серебра, ни ювелирных изделий, – а вот скромные подношения все же любил. Стоимость в денежном выражении его не прельщала: торжественно врученное кольцо с бриллиантом или помпезно преподнесенная золотая табакерка порадовали бы гораздо меньше, чем подаренный с искренним чувством цветок или рисунок. Такой была натура творческого человека. Возможно, он не заслуживал звания главного мудреца своего поколения, однако вполне мог рассчитывать на дочернюю симпатию.

Праздник в честь именин месье Поля пришелся на четверг, первое марта. День выдался солнечным, как и утро, когда по обычаю все посещали мессу. К тому же во второй половине дня можно было выходить в город и наносить визиты. Вкупе эти обстоятельства стали причиной всеобщей яркости и свежести нарядов. В моду вошли чистые воротнички, а обычные скучные школьные платья сменились более светлыми и яркими. Мадемуазель Сен-Пьер даже надела robe de soie [268] , считавшееся в экономном Лабаскуре предметом опасной роскоши и расточительства. Больше того, было замечено, что утром послала за парикмахером и сделала прическу. Бедная мадемуазель Сен-Пьер! В это время она нередко повторяла, что смертельно устала от замкнутой трудовой жизни; что мечтает о средствах и времени на отдых, о том, чтобы кто-нибудь работал на нее; чтобы муж оплачивал бесконечные долги (она прискорбно погрязла в долгах), пополнял гардероб и в то же время предоставлял достаточно свободы, чтобы, как она выражалась, «gouter un peu les plaisirs» [269] . Давно поговаривали, что парижанка положила глаз на месье Эммануэля. Да и сам месье Эммануэль нередко на нее поглядывал: мог сидеть и несколько минут подряд пристально рассматривать. Однажды я наблюдала, как профессор смотрел на мадемуазель Сен-Пьер в течение пятнадцати минут, в то время как ученицы прилежно писали сочинение, а сам он без дела восседал на подиуме. Мадемуазель Сен-Пьер неизменно чувствовала чрезмерное внимание василиска и, польщенная и озадаченная, заливалась краской. Месье понимал ощущения жертвы, порой проявляя пугающую проницательность. В некоторых случаях он обладал инстинктом безошибочного проникновения в самую суть потаенной мысли, умел срывать цветистые покровы и обнажать голое чувство со всеми извращенными склонностями и тайными фальшивыми уловками. Он замечал в людях все, что не хотели знать они сами: искривленный позвоночник, врожденное искажение конечности или, что гораздо хуже, самостоятельно навлеченное пятно уродства. Месье Эммануэль мог простить любой честно признанный недостаток, но если пронзительный взгляд натыкался на лукавое отрицание, если безжалостное исследование находило обманчивую скрытность – о, тогда мэтр становился жестоким и даже свирепым: торжествующе срывал с несчастной жертвы все покровы, вытаскивал ее на всеобщее обозрение и демонстрировал то, что так долго и тщательно пряталось. Сам он считал, что поступает справедливо, однако я сомневаюсь, что человек имеет право творить подобную справедливость по отношению к другому человеку. Не раз я проливала горькие сочувственные слезы над несчастными жертвами и не жалела гневного упрека для него самого. Он заслуживал порицания, однако продолжал настаивать на справедливости и необходимости жестоких действий.

После завтрака и мессы прозвенел звонок. Все собрались в классе, представив чудесную картину: ученицы и учительницы сидели в скромном ожидании, причем каждая держала в руке поздравительный букет. Свежие весенние цветы наполняли воздух нежным ароматом. Одна лишь я не приготовила букета: не люблю срезанные цветы. Они перестают радовать, кажутся мертвыми,

а видимые остатки жизни навевают тоску. Никогда не дарю цветы тем, кого люблю, и не хочу получать букеты из дорогих рук. Мадемуазель Сен-Пьер сразу заметила отсутствие подарка и не смогла поверить, что я так страшно провинилась. Взгляд снова и снова исследовал меня в надежде найти спрятанный цветок, пусть даже символический: маленький пучок фиалок или что-то еще, способное заслужить похвалу за тонкий вкус и оригинальность. Но лишенная воображения англичанка превзошла ожидания парижанки: сидела при полном отсутствии цветения и даже зеленого листочка – словно голое зимнее дерево. Убедившись в поражении чужестранки, мадемуазель довольно улыбнулась и гордо продемонстрировала великолепный веник, неискренне похвалила:

– Как мудро вы поступили, сэкономив деньги, мисс Люси! А вот я выбросила два франка на букет из оранжереи!

Но, тише! Послышались шаги, те самые, которых все так ждали – как всегда, быстрые, – однако мы тешили себя надеждой, что спешка вызвана не просто нервной возбудимостью и целеустремленностью. Нам казалось, что сегодня утром профессорская поступь (если говорить высоким стилем) обещала дружественное настроение. И мы не ошиблись.

Месье Поль вошел в настроении, сделавшим его новым ярким лучом в хорошо освещенном первом классе. Игравшее среди наших растений, резвившееся на стенах утреннее солнце получило от великодушного приветствия новый импульс. В истинно французском стиле (впрочем, не знаю, почему я так говорю, ведь по происхождению своему он не принадлежал ни к Франции, ни к Лабаскуру), профессор оделся соответственно обстоятельствам. Контуры его персоны не были скрыты бесформенными, зловещими, конспиративными складками черного как сажа пальто. Напротив, фигуру (такую, какой она была; я ничего не приукрашиваю) уважительно представляли благородный сюртук и приятный глазу шелковый жилет. Провокационная языческая феска исчезла. Профессор появился перед нами с обнаженной головой, но в затянутой в перчатке руке держал христианскую шляпу. Невысокий господин выглядел хорошо, как никогда. Голубые глаза сияли чистым мирным светом, а добродушие смуглого лица вполне заменяло красоту. Никто не желал замечать, что нос, хотя далеко не маленький, не имел определенной формы; что щеки выглядели слишком худыми, а квадратный лоб излишне выдавался вперед; что рот мало походил на бутон розы. Все воспринимали месье Эммануэля таким, каким он был, и не считали его присутствие ни подавляющим, ни, напротив, незначительным.

Профессор подошел к столу, положил шляпу и перчатки и произнес тоном, заставившим некоторых из нас забыть грозные крики и дикое рычание:

– Bon jour, mes amies [270] .

Это был не веселый тон славного парня и тем более не маслянистый голос священника, а его собственный голос – тот, который звучал, когда движением губ управляло сердце. Сердце умело говорить: пусть и раздражительный, орган оставался живым, а не окостеневшим. В глубине мерцал огонек несвойственной мужчинам нежности. Теплый свет смирял гордыню перед маленькими детьми и привлекал к девушкам и женщинам, с которыми, несмотря на вспыльчивость, мэтр держался любезно – во всяком случае, заметно лучше, чем с мужчинами.

– Все мы желаем месье доброго дня и просим принять поздравления с именинами, – провозгласила мадемуазель Сен-Пьер, назначив себя главной среди присутствующих, и, изобразив не больше жеманных ужимок, чем требовалось для осуществления движения, положила на стол свой дорогой букет.

Профессор учтиво склонился над подарком.

Затем последовала долгая череда подношений: одна за другой ученицы прошли мимо стола характерным для иностранок скользящим шагом и оставили цветы. Каждая из девушек умудрилась так ловко положить букет, что последний оказался вершиной цветочной пирамиды – столь обширной и высокой, что в конце концов герой торжества скрылся из виду. Завершив церемонию, все чинно вернулись на свои места и в ожидании ответной речи погрузились в почтительное молчание.

Думаю, тишина оставалась нерушимой не меньше десяти минут – не прозвучало ни шороха.

Многие из присутствующих, несомненно, спросили себя, чего ждет профессор. Вопрос напрашивался сам собой. Незримый и неслышный, недвижимый и бессловесный, месье прятался за горой цветов.

Наконец донесся далекий, словно из ямы, голос:

– Est-ce la tout? [271]

Мадемуазель Сен-Пьер оглянулась и спросила учениц:

– Все подарили букеты?

Да, каждая из них преподнесла свои цветы: от самой старшей до самой младшей, от самой высокой до самой миниатюрной. Главная учительница доложила об исполнении процедуры.

– Это все? – Вопрос, и в первый раз прозвучавший глубоко, повторился несколькими нотами ниже.

– Месье, – произнесла мадемуазель Сен-Пьер, поднявшись и продемонстрировав сладкую улыбку. – Имею честь сообщить, что за единственным исключением все присутствующие подарили свои букеты. Что касается мисс Люси, то месье любезно учтет особые обстоятельства: как иностранка, она, должно быть, не знает наших обычаев или не сознает их важность. Мисс Люси сочла церемонию слишком фривольной для своего участия.

– Великолепно! – пробормотала я сквозь зубы. – А ты умеешь неплохо говорить, когда захочешь.

Мадемуазель Сен-Пьер получила ответ в виде вознесшейся над пирамидой руки. Этот жест осуждал слова и призывал к молчанию.

За рукой вскоре последовал и сам месье: вышел из-за пирамиды, остановился на краю подиума и, устремив неподвижный взор на висевшую на противоположной стене карту мира, провозгласил в третий раз, теперь уже истинно трагическим тоном:

– Это все?

Я могла исправить ситуацию, подойдя и вложив ему в руку ту самую маленькую красную шкатулку, которую в эту минуту сжимала в руке. Собственно говоря, именно так я и собиралась поступить, однако поначалу комичное поведение профессора заставило помедлить, а затем демонстративное вмешательство Сен-Пьер спровоцировало упрямство. Читатель, до сих пор не имевший причины заподозрить мисс Сноу даже в малейшей претензии на совершенство, вряд ли удивится, узнав, что она не испытывала ни малейшего желания защищаться от обвинений парижанки. К тому же месье Эммануэль так искренне обиделся, так серьезно воспринял мое вероотступничество, что своим наивным поведением заслужил немного раздражения, поэтому я продолжала сидеть с каменным спокойствием, крепко сжимая шкатулку и сохраняя невозмутимое выражение лица.