Вила Эмилия
Шрифт:
Не дай мне уничтожить нас.
20 сентября 1888 года
Он не пришёл. Моя ненависть выигрывает битву, моё тело проигрывает войну. Я хочу пить, я хочу есть, но я сопротивляюсь. Я чувствую слабость, мой мир шатается. Я ненавижу его за то, что он оставил меня. Я проклинаю его за то, что он дышит, в то время как я задыхаюсь в своих иссохших простынях.
Он здесь, снаружи, вероятно, убивает и совокупляется, пока я остаюсь одна внутри, чтобы убить нашу любовь.
Я — ярость и отчаяние. Я — фурия и разрушение.
Я швыряю тарелку в стену. Я разбиваю
Внезапно я слышу его стук в дверь. Моя горничная открывает, она говорит ему, что я всё ещё не ем. Он кричит, что это слишком, я кричу ему, что этого недостаточно. Она спрашивает меня, хочу ли я его видеть.
Нет, Сара, я лучше выколю себе глаза.
Они говорят, он приказывает.
Моя рука разрывает песок моих простыней, чтобы увидеть его искажённое лицо, ослеплённое гневом.
Змей шипит от своего одиночества, бабочка смеётся, ибо она — пара. Привлечённые моим голосом, его обеспокоенные глаза застывают на мне. Его молчание говорит со мной, моё — заставляет его замолчать.
Дверь захлопывается перед его огнём и открывается на моём льду.
Я ненавижу его.
21 сентября 1888 года
Я пью, я ем. Так, возможно, человек вернётся.
Я люблю его, я ненавижу себя. Так, возможно, зверь появится.
Но ни он, ни она не приходят облегчить мою боль.
Они покинули меня.
С каких пор наша вечность стала бесконечным сроком?
22 сентября 1888 года
Он вернулся. Его рука гладит мою щёку, вытирает поток моих слёз. Он говорит, что это будет его последний сон, я отвечаю, что это будет мой первый кошмар.
— Всё преходяще,min sommerfugl . Даже наша вечность.
Я плачу в его призрачных объятиях.
— Я не хочу покидать твою тьму, любовь моя.
— И я не позволю тебе угаснуть в ней, Эмилия.
Он прижимает меня чуть крепче и целует в щёку.
— Ненавидь меня, убей меня, но умоляю, вернись ко мне. Змей ждёт тебя, я здесь. Лети в мои объятия, моя бабочка.
Он уходит, его больше нет. Я умираю ночью, я живу днём.
Хватит, Эмилия. Позволь ему уйти.
Да, хватит. Это длилось достаточно долго. Пришло время вернуться в своё настоящее и забыть его будущее. Моё место не остывает в его пепле, оно горит в пламени моей свободы.
Я открываю глаза, чтобы похоронить нашу вечность и оплакать свою утрату на её могиле. Заупокойная молитва моего сердца улетает в благочестивую тишину моей комнаты.
Прощай, любовь моя.
Оставь меня в покое навсегда.
И покойся навеки один в своём Аду.
Глава 33
Глава 33
Нас разрушать.
Эмилия
Комната Эмилии, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
23 сентября 1888 года
Сидя перед туалетным столиком, пока Сара распутывает мои волосы, я с усталостью созерцаю разрушения, причинённые садизмом Дориана. Мой цвет лица бледный, скулы выступают сильнее, но глаза мои сияют непокорным блеском.
В конце концов, его жестокость лишь помогла мне освободиться
от этого подлого чувства. Даже если на это потребуется, возможно, целая убитая вечность, моя ненависть в конце концов погасит мою любовь. Моё безразличие в итоге задушит её угли. Однако его гнусные поступки не могут стереть его корыстную доброту.Так я и останусь навеки благодарной своему спасителю, навеки неблагодарной своему палачу.
Удручённая своей двойственностью, мой взгляд скользит по танцу кобры. Я сжимаю зубы до хруста, глядя на ласковое выражение лица Дориана, обращённое ко мне.
Он лжец! — хочется мне крикнуть моему нарисованному двойнику.Держись от него подальше, или он разобьёт тебя!
Разбитая… это ли я? Я вглядываюсь в зеркале в своё расколотое отражение. Я почти вижу, как трещины расползаются по моему бледному фарфору.
Да, я разбита.
Однако всё, что разбивается, можно починить. Я склею себя заново, осколок за осколком. И если для этого потребуется его кровь или мои слёзы, чтобы замазать трещины, то пусть будет так.
Разумеется, я не убью этого человека, но я могу ранить его. Обломать края этой коварной улыбки, пока её осколки не смешаются с моими.
Я люблю тебя, Дориан.
Я люблю тебя настолько, что готова разрушить тебя.
— Сара?
— Да, мадемуазель?
Я указываю подбородком на картину.
— Убери эту мерзость с моей стены, пожалуйста. Я больше никогда не хочу её видеть.
Она вздыхает с облегчением, скручивает мои пряди и закалывает их в пучок.
— С большим удовольствием, мадемуазель. Что прикажете с ней сделать?
Я беззаботно пожимаю плечами.
— Сожги. Зарой. Делай что хочешь, главное, чтобы она исчезла.
— Хорошо, мадемуазель.
— И… Сара?
— Да, мадемуазель?
Моё расколотое эхо улыбается в зеркале.
— Подведи мне глаза и губы, пожалуйста. Пора кукле стать женщиной.
Одетая в платье из переливающегося кроваво-красного шёлка с вырезом-сердечком, я спускаюсь по лестнице, посмеиваясь над своим новым обликом.
В тон наряду моя алая помада вызывающе контрастирует с бледностью моего лица, как и синева моих глаз, подведённых сурьмой.
Дойдя до столовой, я угрожающе смотрю на её дверь, словно уже вижу Дьявола, сидящего по ту сторону. Справа от меня обеспокоенные глаза Энтони останавливаются на мне, полные участия.
Вчера вечером Йоханна пришла ко мне в комнату, готовая разделить мою печаль. Несмотря на её дружелюбие, я не нашла в себе мужества поговорить с ней, слишком стыдясь того, что позволила собой манипулировать мужчине. Но судя по убитым выражениям лиц на моём пути, я подозреваю, что слуги уже знают о нашей ссоре.
«Война» было бы более точным словом; семантика, Эмилия.
Дворецкий кашляет, почтительно кланяясь, и открывает дверь. В то же мгновение ветер тревоги проносится в моей груди. Дрожь ужаса пробегает по моему позвоночнику, доходя до мозга и вонзаясь в него своими беспощадными булавками. Корсет моего платья сжимает моё дыхание, пищевод обжигает.