Чтение онлайн

Моё тело переживает мою первую ночь. Мой труп умирает от нашей последней.

Капля его спермы падает на паркет. Капля моей крови смешивается с ней. И тогда раздаётся ужасающий вопль, сотрясающий стены. Моя трахея разрывается, голосовые связки обрываются.

Этот вопль — мой.

Я падаю, колени ударяются об пол. Я бью по нему до раздробленных рук, я колочу его до переломанных костей. Неважно, ведь он больше не прижмёт их к матрасу. Кровь течёт из моих костяшек, принося свою жертву семени Дориана.

Неважно. Неважно. Неважно.

Моей

любви больше нет. Он не хочет меня. Я могу сдохнуть. Я могу исчезнуть. Моя жизнь отвергла меня, она больше не хочет меня. Моё всё. Нет, он больше не всё. А я — кто я?

Ты как он, Эмилия. КАК ОН!

Я кричу, я падаю на бок, голова ударяется о дерево. Неважно. Зачем столько нежности, если не для того, чтобы предложить мне свою ярость?

Если бы он изнасиловал меня, я бы его убила. Он приласкал меня, и я убиваю себя.

— Мадемуазель? О нет, мадемуазель!

Нежные руки помогают мне сесть. Его руки? Нет, его руки — только боль.

Сара плачет вместе со мной, видя мои слёзы.

Сара кричит вместе со мной, видя мои бёдра.

Она прижимает меня к себе, её пальцы гладят мои волосы. Она говорит, что всё будет хорошо. Что я оправлюсь. Что он может гореть в Аду.

Он не может, Сара, знаешь почему? Потому что его место уже занято твоей госпожой.

Убаюканная её утешающими объятиями, я дрожу до самого утра, покинутая единственным телом в мире, способным согреть меня.

Ночь настигает день. Солнце завоёвывает звёзды. Но его больше нет, чтобы найти меня.

Тук-тук, кто вы, милорд?

Я как ты, Эмилия.

Я ничто.

Глава 32

Траур

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

16 сентября 1888 года

Мой живот болит, моё сердце убивает меня. Раненая бабочка умирает в этом шёлковом гнезде, укрываемая Сарой с её защитными крыльями. Осталось ли вообще что-то спасать в этом жалком насекомом? Мои крылья пробиты, я больше не могу взлететь. Даже если бы я захотела, эта любовь не перестанет пригвождать меня к земле.

Я хочу бежать от него. Я хочу броситься в пустоту и упасть в его объятия. Кто сможет поймать меня, если его больше нет? Никто.

Значит, я становлюсь никем.

Сара даёт мне еду, я отказываюсь. Зачем кормить это тело, если он не хочет его? Моё всё, моё ничто. Сара даёт мне пить, я выплёвываю.

«Человек может обходиться без пищи дольше, чем без воды, знала ли ты это, min sommerfugl?»

Нет, но мой труп узнает это от тебя. Моя жизнь влюблена в смерть, может быть, она полюбит меня, если я стану трупом.

Сара гладит мои волосы, я отталкиваю её. Это не её руку я желаю, а его. Ту, что жжёт мою кожу и леденит мои вены.

Куда делся мой Аид? Ушёл ли он убивать в чистилище или совокупляться в Аду? Персефона продаётся за четыре пенса, а я больше ничего не стою.

Сара велит мне спать. Она даёт мне успокоительное, я принимаю его, жаждая снова найти его. Его тьма

ждёт меня, и мой свет гаснет.

Если ночь — наше вечное объятие, то пусть больше никогда не наступают рассветы.

17 сентября 1888 года

Мне снится он. Его аромат преследует мою кожу. Он шепчет мне, как я красива. Как он скучает по мне. Мои сны становятся моей реальностью, моё пробуждение — моим кошмаром. Мозг так же предательски, как и сердце, поэтому я казню их в снотворном сне.

Я провожу свои дни во сне. Мой рот мумифицирован от жажды. Моё тело — всего лишь высохшая куколка. Еда — пыль, вода — кровь. Я выплёвываю их.

Сара недовольна, он тоже.

Он хочет меня видеть, я отказываюсь. Этот самозванец не получит меня! Настоящий Дориан ждёт меня, и наша любовь опаздывает. Я закрываю глаза — и он здесь. Он гладит меня и умоляет меня. А у меня больше нет слёз, чтобы плакать по нему.

— Не оставляй меня, Эмилия.

— Тогда убей утро, любовь моя.

Он целует мою щёку, мою шею.

— Я предпочёл бы убить эту вечность и жить твоим настоящим.

Я вздрагиваю от его поцелуев.

— А я, — выдыхаю я, — предпочла бы быть твоим будущим.

Я умираю днём, я живу ночью. Видано ли когда-нибудь насекомое, столь влюблённое в бесконечность?

18 сентября 1888 года

Его пальцы ледяные на моей лихорадочной коже. Говорят, я больна.

— Да, — отвечает мне моё сердце, — ты больна.

Моё лекарство касается моих волос, утыкается носом в мою шею. Я кричу ему, что могла бы умереть за него, он говорит мне жить для себя.

— Твоё тело пылает,min sommerfugl.

— Какая разница, если я сгораю. Моя душа всегда найдёт своё место в твоём пепле.

Он злится, он заставляет меня пить. Я соглашаюсь, лишь бы у меня снова были слёзы, чтобы пролить их в его объятиях. Я умоляю его лечь рядом со мной. Всё, лишь бы не быть одной.

— Твоя ненависть против моего одиночества.

Он улыбается. Я люблю его, несмотря на его безразличие.

— Это ты ненавидишь меня,min sommerfugl . А я ненавижу себя за это.

Его тело прижимается к моему трупу. Его запах — сахар на моих ранах, его присутствие — мёд на моём сердце.

Мне не нужна другая пища.

Мне нужен только он.

19 сентября 1888 года

Он ушёл. Мои мышцы — руины, моё сердце — камень, словно эта Медуза с голубыми глазами превратила в камень мою душу. Я больше ничего не чувствую, возможно, это из-за его яда?

Я влюблена в свою печаль, она по крайней мере не покидает меня по утрам. Тело Дориана говорит мне, что он всегда будет здесь, однако мне достаточно открыть глаза, чтобы прогнать его призрак. Этот призрак, который стучится в мою дверь и приказывает мне открыть.

Я кричу ему, чтобы он возвращался в Ад, он говорит, что не пойдёт без меня. Я слышу, как агонизирующий зверь всё крушит в коридоре. Неважно, я хочу найти человека.

Я принимаю снотворное и закрываю глаза.

Приди, любовь моя, приди, молю тебя.