Трудная полоса
Шрифт:
— Междугородная? Да, да, магазин «Изотопы»! Меня интересуют радиоактивные источники, да, да, РИД-22. Что, остался последний? Я знаю, они редко бывают. Приеду завтра. Из Новоуральска. Спасибо. До свидания...
Когда я вернулась в кабинет главного механика, Ростислав Гордеевич сидел на своем месте, Фоменко стоял у окна и улыбался.
— Ну как? — спросил он.— Есть источник?
Я хотела объяснить, что покупка источника ничего не меняет, но передумала, мне уже казалось, что, действительно, покупка источника — это здорово, это шаг к лаборатории.
— Вы сможете выехать вечерним поездом? У вас нет сегодня занятий в техникуме? — Знает, что я веду физику в техникуме — это для меня отдушина вроде тех научных докладов,
— Завтра часам к двум я пришлю машину. Успеете все оформить?
— Думаю, да.
III
Домой не лечу, нет, тихонечко и блаженно планирую на крыльях. Фоменко разговаривал со мной всерьез — и я сама себя зауважала. Ай да Фоменко! Теперь я даже в состоянии встретиться с Павлом, Тень мужа сопровождала меня повсюду, но сегодня двойника нет, я одна, свободна! Села на скамейку — сажусь - на нее каждый день по дороге домой, это стало привычкой...
Там, за спиной,— лес, тайга, как полагается, мрачная, замшелая, непролазная; кусочек природы, сохранившийся с тех пор, когда мы с Павлом, оба студенты, узнавали друг друга, убегали в лес с импровизированной танцплощадки. Мы строили город, тогда еще не называли лето трудовым семестром,— но мы строили завод и город и были ужасно горды этим...
Наверное, пять лет назад, когда меня пригласили заведовать лабораторией, я уговорила мужа приехать сюда потому, что непонимание уже встало между нами, и мне казалось, что в Новоуральске, там, где начиналась наша любовь, мы сумеем сберечь себя, сберечь счастье... Я поискала глазами место, где был зеленый палаточный наш лагерь,— теперь в этом месте поднимался гигантский заводской корпус,— я не знаю, что это за цех, да и не хочу знать. То были два счастливых месяца! Как ни напрягай воображение, палатки тают, исчезают стенгазета на соснах и дощатый помост для танцев— не вернуть, не вернуть тех лёт и той любви; панорама труб теперь обступила меня со всех сторон. А вот горы... Горы все те же. Я гляжу: солнце садится на верблюжий горб лесистого хребта, не могу глаз оторвать; в сущности, в жизни так мало истинных, непреходящих ценностей — вот эта красота, и физика, и мой Сережка... Я отдыхала сейчас, нервозность, которая почти никогда не оставляла меня, исчезла полностью. Все мышцы расслаблены, приятное тепло разливается по телу,— поймала себя на том, что приняла позу кучера, дремлющего на козлах. Этому обучил меня когда-то Павел, он увлекался одно время йогой, самовнушением и прочая... Отбросила имя Павла. Нет его.
Мимо прошли двое. Возвращаются с работы. Я выпрямилась и пошла вверх, вдоль двухэтажных домиков, которые ступеньками поднимаются в гору. Эти дома — тоже из того давнего трудового семестра. Спешу вперед,
туда, где белыми крыльями кварталов раскинулся мой город. А эти домики остались за спиной, и вот они уже совсем крохотные. С Сережей все обошлось. Татьяна Васильевна, милая, молоденькая ^воспитательница, всплеснула руками:
— А он уже два часа не отходит от окна, все вас поджидает.
— Но что же делать, вы понимаете, командировка...— Я готова разреветься.
Татьяна Васильевна внимательно поглядела на меня и улыбнулась:
— Попробую объяснить все Сереже, мальчик уже большой, поймет.
Она закрыла за собой дверь в группу, и я осталась в маленькой комнатке, где вдоль стен стоят шкафчики. Что они сегодня рисовали? Яблоко. Перелистываю подборку рисунков ребят, ищу Сережкин — вот он, яблоко почему-то продолговатое, неестественного багрового цвета, а листочек — будто его облили медным купоросом. Неужели дети ив самом деле все воспринимают вот так обостренно? Боже мой, сколько еще боли предстоит испытать моему мальчику из-за того, что Павел — не с нами. Даже и сегодня он мог бы остаться дома с Павлом, а не ночевать в садике.
—
Мамочка...Воспитательница взяла моего сына за руку. Они посмотрели друг на друга как заговорщики, и Сережка мужественно сказал:
— Мамочка, ты не плачь, пять мальчиков сегодня остаются, и я тоже останусь. Мы будем строить ракету.
— Ты спи, кушай хорошо, воспитателей слушайся... Мои наставления Сережке скучны, он их не слышит,
он кивает головой и убегает за дверь — строить ракету. Татьяна Васильевна довольна:
— Ну, вот видите. Не беспокойтесь, все будет хорошо. Я ухожу.
Дома бросаю в портфель,— туда, где лежит моя папка с перепиской по лаборатории,— мыло, щетку — и скорее на автобус, на вокзал.
IV
«Воевать надо весело, иначе непременно тебя побьют!» Тут, в полумраке вагона, я еще могу позволить себе слабость, но завтра... А не сходить ли с утра в парикмахерскую? Идея! Решено: завтра для тонуса — в парикмахерскую. Одно это вернуло мне бодрость духа.
— Вот вы где, оказывается, а я вас ищу, ищу... — Это был голос моего сегодняшнего собеседника. Я повернулась: точно, он стоит, оперся рукой на столик.
— Проводница помогла. Говорю, сестренка едет, знаю, что в девятом вагоне, а найти не могу, спят все. Обрисовал вас как мог. Девушка отзывчивая оказалась: посмотрите, говорит, на двадцать четвертом месте, возможно, она.— Он говорил тихонько, чтобы не разбудить соседей, а я молчала, ошалев от такого необычного визита. Зачем пришел? — Вы ушли по-английски, я даже вашего имени не успел спросить. Мы ведь с вами не договорили...
Мне показалось, что он хватил лишнего в ресторане, но чувствовала его дыхание: нет, он не пил.
— Так как же вас зовут? Или сердитесь, что я вас за сестренку выдал?
Я улыбнулась, и он, наверное, догадался об этом.
— Не сердитесь, я же знаю, вы славная. Скажите скорее, как вас звать, и я уйду, не то соседи проснутся, жалобу напишут.
Я чувствовала, что этот разговор в спящем вагоне — против правил, и понимала, почему он сказал, что должен уйти.
— Меня зовут Анна. А теперь до свидания, спокойной ночи.
— А по батюшке?
Он глядел сейчас не на меня — на скользящие тени невидимых деревьев за окном.
— Кирилловна.
— Хорошее у вас имя, Анна Кирилловна. А меня зовут Георгий. Георгий Васильевич.
Я думаю, он тоже ставил для себя черту, внутренний барьер, и была благодарна ему за «Васильевича».
— Спасибо, спите, спите, извините, что потревожил вас...
Он исчез так же необъяснимо, как и появился. Зачем появился, зачем исчез — непонятный, странный человек.
Ранним утром, когда поезд подходил к конечной станции, я одной из первых выскочила из вагона — боялась встретиться со своим ночным собеседником.
Зашла в парикмахерскую.
На мое счастье, дамский зал открыт, а посетительниц в такую рань еще нет. Уселась в кресло, блестящее, еще новенькое.
Парикмахерская — это место, где нельзя торопиться,, просто невозможно, как в любом искусстве. Все обыденное отступает. Здесь медленно, часами сооружают на твоей голове нечто, что рассыплется через сутки. Но это нечто — чудо.
— Стрижку?
— Да, пожалуйста, немного подровняйте. Видоизмененный гаврош, собственно, давняя уже моя причесь, но надо привести волосы в порядок. В бигудях сажусь под сушку. Шум моря, ровный ветер — нет, это и не шум моря вовсе, это сухой ветер пустыни, шорох блуждающих песков. Я не хотела больше думать о Георгии Васильевиче, но думала — ни адреса, ни телефона не взяла,— живу как в пустыне, отшельницей одиноко и сознательно исключаю все постороннее из своей жизни. Ничего, вчера, когда я говорила с Фоменко, и сегодня, в вагоне, мне показалось, что у меня достанет сил, если я захочу, выйти из пустыни одиночества.