Строители
Шрифт:
— Да, да, и ответственности! Почему это нужно ханжески скрывать то, о чем повседневно думает каждый работник на производстве, а особенно на стройке, — о своей личной ответственности: партийной, служебной, а часто и уголовной.
До сих пор Быков и Ким отвечали за технику безопасности, за выполнение плана, обеспечивали график поставки. До сих пор главк отвечал за принятые мною основные решения, за всю стройку, в том числе за меня, Сарапина, Быкова. И вдруг — я один.
Эх, как часто мы так, чтобы позлословить, говорим о надоевшей опеке, мечтаем о полной служебной свободе: «Если б мне свобода, чтобы и главка не было, я бы…» Ну что «я бы»? Ну давай, вот ты свободен…
— К
«Один, — подумал, усмехнувшись, я, — плюс неугомонная Елена Ивановна».
— Да, конечно.
— Они вас все-таки облапошили, Виктор Константинович. А вы… — Елена Ивановна показалась в дверях. — Особенно сей носатый мудрец.
— Вы о чем? — Как всегда, мой милый секретарь совал свой, тоже не маленький нос не в свое дело.
— Сами-то они в стороночку, — не сдавалась Елена Ивановна, раскуривая вовсю сигаретку.
— Елена Ивановна, я вам давал письма, — сказал я, чтобы отвлечь ее.
— Отпечатала, они у вас. — Она показала длинным, худущим пальцем на мой стол. — Очень хитрые они. Вот бы…
На пальце перстень с огромным камнем, который не мог быть драгоценным, но, впрочем, разве будет носить какая-нибудь женщина кольцо с осколком гранита!.. Говорят, если женщина курит, то целовать ее все равно что пепельницу, говорят, что секретари не должны давать своим начальникам непрошеных советов, говорят, наконец, что женщины должны уметь скрывать свои недостатки, — так я думал, глядя на Елену Ивановну, одетую в какое-то странное платье, похожее на ночную сорочку, с вечной сигаретой во рту, так назойливо влезающую своими длинными холодными пальцами в мою душу.
— Спасибо, Елена Ивановна… Я учту ваши соображения.
По тому, что она унесла окурок с собой, а не бросила его куда попало, я понял — Елена Ивановна впервые на меня обиделась.
Я понимал, что не могла она прочесть моих мыслей; что ответ был вполне вежлив, даже поблагодарил; что сама она во всем виновата — зачем давать непрошеные советы? Но неприятный осадок остался надолго, словно обидел ребенка… Раздался резкий звонок по внутреннему телефону. Я снял трубку. Уверенный, требовательный голос произнес:
— Виктор Константинович, прораб Сухин беспокоит. Остановился большой кран — мне сказали, что сейчас по всем вопросам обращаться к вам…
Когда-то мой день делился на три равных части: восемь часов — работа, восемь — учеба, восемь — сон. Это было в институте. Не буду скрывать, что гордился — не у всякого студента такой напряженный распорядок. Сейчас это деление казалось детской забавой. Сон — шесть (по-старому он измерялся в часах — шесть часов); остальное время рассчитывалось только по минутам. Их оставалось 1080. Вроде много — больше тысячи! Но отсюда требовалось отнять 90 минут — поездки на работу и с работы, обед — 20 минут; 20 минут — на разговоры по телефону; десять минут на Елену Ивановну — подписи разных бумажек. Оставалось 940 минут. 940 минут я был на объекте.
Сразу скажу, чтобы не было кривотолков, — считаю такой распорядок совершенно неправильным, но выхода не было. За оставшиеся одиннадцать дней мне нужно было доказать возможность «потока».
На следующее утро, в шесть сорок пять, я уже был на монтаже. Как всегда рано утром, все казалось спокойно, тихо, благостно. Как это говорится? «Луч солнца у чайки крыло золотил…» Чайки, правда, не видел, но лучи солнца действительно золотили все, что им попадалось под руку: шпиль и звезду гостиницы, стекла окон, купол какой-то совсем маленькой церковки, которая вдруг открылась нам с высоты четвертого этажа. Казалось, при новой застройке оберегали церковку не люди, а большие
многоэтажные дома, к которым она боязливо прижалась. И наконец, стрелу башенного крана, смонтированного посередине здания. Кран не имел ни ног, ни колес. Назывался он ползучим, потому что вместе со зданием, судорожно цепляясь за него, полз вверх.Как передать настроение в летнее утро? Помнится только светлая успокоенность города.
Роликов, чем-то озабоченный, рысью двигался по перекрытию.
— Роликов!
На миг он застыл, быстро подошел.
— Ну, Виктор Константинович…
Но я не дал ему снова — в который уже раз! — хвалиться своей бригадой, людей надо воспитывать.
— Что теперь, Роликов, скажете? Вы ведь с Кимом уговаривали меня бросить все. — Это было не совсем правильно, Роликов тогда молчал.
То, что Роликов и сейчас молчал и как-то странно смотрел, еще больше меня раззадорило.
— Позвольте вам доложить, — сказал я, — главк разрешил еще раз попробовать работу по графику потока… Вот так, уважаемый. А теперь, пожалуйста, — о своей бригаде.
В тот момент я гордился собой. А как же! Много ли найдется людей, которые сумели бы себя сдержать, не позлорадствовать. Ведь это он, Роликов, подбросил предложение и сам в кусты спрятался. Хорошо, мог бы я сказать, давать предложения, а вот побороться за них…
Роликов, очевидно, понял все. Помолчав, он сказал, что его бригада постарается уложиться в график. Я ждал. Не мешало бы ему все-таки покаяться… Показалось, он хочет что-то сказать, но Роликов, спросив, может ли быть свободен, побежал дальше.
Ну что ж, пусть будет так.
Потом волны огромного бушующего моря, именуемого «стройкой», подхватили меня и начали таскать вверх-вниз, вправо-влево и, конечно, в первую очередь подтащили к телефонам, которые, на мою беду, были установлены на каждом этаже.
Все тот же прораб Сухин сообщил, что кран пошел, и потребовал, чтобы я немедленно наладил подачу бетона.
— Машины прут одна за другой, не успеваю принимать… Что они там, — с цепи сорвались!..
— Вы звонили на завод, Дмитрий Никифорович? — пытался я как-то сбить его тон, который, признаться, мне не понравился.
Несколько минут Сухин разъяснял мне, что его дело бетонировать, что, если он будет заниматься заводами, потом в бетоне будут раковины, что прораб не снабженец, и, наконец, что, если он, Сухин, мне не нравится, он вообще может уйти.
Наш разговор еще не был закончен, как меня позвали к другому телефону. Тут очень спокойно и даже сочувственно главный конструктор Раков сказал, что он вынужден запретить укладку пескобетона, потому что, как показало испытание, модуль упругости бетона недостаточен… Третий телефон требовал меня в контору — прибыла какая-то делегация. Наконец, как заключительный аккорд, остановился башенный кран на складе.
И все же я заставил себя побывать на всех этажах, разобраться в причинах нарушения ритма. Только к шести вечера, вконец измочаленного, «море» выбросило меня на берег, к моему столу. Здесь меня ждала целая куча писем.
В эту ночь я не поехал домой, остался с ночной сменой.
С того места, где я стоял на перекрытии, было видно, как трудно засыпала Москва. Нехотя, медленно в окнах гас свет. В половине третьего дом напротив стал совсем темным и от этого как-то осел, помрачнел… Безлюдно. Только фонари все вытягивали друг другу навстречу тонкие шеи, словно так важно сейчас освещать середину проспекта — пустого, тоже помрачневшего. Стало холодно, то ли от мертвенного света фонарей, то ли от ветра с Москвы-реки. Сверху посыпались искры от сварки, раздался голос Морева — команда крановщику, и стало тихо… Ночь.