Строители
Шрифт:
— Что касается стяжки, то за качество строительства отвечаю я. И уж как-нибудь…
Глава четвертая
Тень и свет
Тень… свет, тень… тень, снова свет — это дорога, высаженная яблонями, вдоль университета. Так, наверное, устроены все людские дороги: смена тени и света. Казалось, что деревья в цвету будут все время, вроде декорации. А вот смотри — краснеют всамделишные яблоки. Только протянуть руку — можно сорвать их.
Дары природы?.. Э нет, не дары, а кооператив «Природа и человек». Ибо все, что в городе растет, стоит или движется, сделано при участии человека. Даже самую обычную траву нынче раз в неделю
На Москве-реке — белые теплоходики, почти игрушечные, на них кроме команды пока не больше трех-четырех пассажиров. Но все равно они упорно движутся по жесткому графику. Ничего не поделаешь — флот! Над рекой переброшена высокая железобетонная арка — мост. Самое интересное творение человека, где инженерный расчет создает редкой гармоничности форму. Это дар человека природе, богатый и щедрый. Здесь сочетаются ум человека, его воля и энергия.
Сколько страниц наполнено гневным возмущением — люди, мол, не умеют ценить щедрот природы. Правильно, конечно, пишут. И вместе с тем некоторые критики не знают меры. Слушая их, невольно закрадывается мысль — не пора ли человеку вообще убраться с планеты Земля, оставить ее в покое. И тогда на земле наступит золотой век без человека, без его химии, вычислительных машин, панелей для многоэтажных домов. И тогда на земле будут только животные, ветхие избушки, которые в связи с преклонным возрастом сейчас причислены к природе, деревья. Никто их не будет трогать, ветерок будет гулять по земле, чуть касаясь верхушек деревьев, напевая о вечности. Только — кому напевая?
Никогда еще голая, так сказать химически чистая, критика ничего не исправляла, ничего не создавала… А ведь мост — наш подарок природе! Об этом забыли. Забыты поиски конструкторов, бессонные ночи мостостроителей. Кто сейчас назовет авторов и строителей моста? А наверху, на тридцати метровой высоте, движутся машины, ниже, в стеклянной галерее, по рельсам — вагоны метро, справа-слева по консолям — пешеходы…
Да что вы такое говорите, возразят мне, она природа, ведь живая, дышит, меняется, растет, а мост — как поставили его, так и стоит неподвижно.
Неправда, мост не мертв, он тоже «работает». Вот сейчас, в этой, казалось, неподвижной арке, действуют невидимые силы в десятки тысяч тонн. Они сжимают ее, и арка, сопротивляясь, укорачивается, правда на миллиметры. А прошел поезд метро, прошли троллейбусы — арка снова удлиняется. Она дышит! Стеклянная галерея подвешена на стальных тяжах, они тоже кажутся неподвижными, но каждый сантиметр сечения тяжа растягивается силой в полторы тонны. Тяж тоже «дышит» — удлиняется, укорачивается. И все в этом удивительном сооружении работает, меняется.
Так воздадим должное щедрости не только природы, но и человека. Когда-нибудь в Москве, именно в Москве, наверное, откроется Всемирная выставка — «Человек — природе», где будет представлено все самое удивительное, что сделал человек для природы.
Поляки приехали двадцатого июля.
Я вызвал Елену Ивановну.
— Есть такое задание командования, Елена Ивановна… — Я попросил ее взять на себя хозяйственные заботы.
— Точнее. — Елена Ивановна уселась в кресло напротив меня, закурила новую сигарету. — Точнее.
— Они приедут сюда, на площадку, для переговоров. Нужно угостить как полагается: кофе, бутерброды, что ли, посуда нужна. — Я протянул ей деньги.
— Костырин разве поможет, — задумчиво сказала Елена Ивановна. (Во
всех случаях, когда у Елены Ивановны были сложности, отдувался Костырин.) — Мы приемы часто устраивали.— Что угодно, что угодно, Елена Ивановна. — Может быть, и Костырин. Пригрозите ему, если это нужно, что вернетесь… Это только так, я вас, конечно, не отпущу.
— Не отпустите? — с любопытством спросила Елена Ивановна. — Почему? — Она уселась поудобнее. — Вы знаете, обычно через несколько месяцев начальники мечтают, чтобы я от них ушла… Мне придется поехать домой переодеться, — не очень последовательно добавила она.
Вообще я считал, что ее присутствие не совсем обязательно, но пришлось согласиться.
Она поднялась.
— Хорошо, Виктор Константинович, все будет… Черное разве?
— Что черное, Елена Ивановна?
— Черное платье. О чем вы все думаете последнее время?.. Похудел, совсем извелся. Даже Быков, до чего человек толстокожий — знает только свои экскаваторы, — и тот спрашивал, что с вами случилось.
Елена Ивановна села на свой конек — личная жизнь подопечного начальника должна быть всегда под ее контролем.
— Ладно, Елена Ивановна, я исправлюсь. Очень прошу. До приезда гостей осталось всего несколько часов.
Они приехали ровно в три часа, двадцатого июля в три часа. Это была первая встреча с представителями иностранной фирмы, мы немного волновались. На длинном столе стараниями Елены Ивановны чинно блестели бутылки нарзана, бокалы, лежали пачки сигарет и большие блокноты. В углу на маленьком столике (об этом знали только Елена Ивановна и я) стояла готовая к действию кофеварка и чашечки. Мы выстроились у входа: Померанцев, Быков (по такому случаю он надел пиджачок ярко-зеленого цвета), лучезарно улыбающийся Ким, Елена Ивановна в черном платье с таким большим вырезом на спине, что видны были худущие лопатки.
Поляков было трое: пожилой представительный пан директор; первое, что бросилось в глаза, — его густые брови, поднятые вверх и как бы застывшие в изумлении, пан инженер, элегантно одетый, молодой (потом он уже к нам не приезжал) и начальник участка монтажных работ Станислав Юзовски — небольшого роста ладный человек с большими черными глазами, отпускающими всем грехи человеческие.
Пан директор оглядел нас и, несколько поколебавшись, подошел к Елене Ивановне. Она протянула ему свою худую руку высоко, как бы для поцелуя, но он только пожал ее и с несколько старомодной галантностью заявил, что ему очень приятно, тут присутствует пани… пани (Елена Ивановна быстро сказала свое имя) …пани Елена…
Потом пан директор снова посмотрел на нас, но в это время зашел Кареев и представил каждого, начиная с Померанцева.
У стола тоже произошла небольшая заминка. Поляки и Кареев сели по одну сторону стола, мы — по другую, председательское место у торца стола осталось не занято. Кареев пригласил председательствовать Померанцева. Померанцев — меня, я — Быкова. Тот тоже отказался, и мы остались без председателя. Забегая несколько вперед, должен сказать, что мы размещались так всегда. Кажется, от этого ничего не пострадало.
Затем мы обменялись таким количеством улыбок, что их хватило бы по меньшей мере на десяток наших обычных совещаний. Но улыбки улыбками, а нужно начинать разговор.
«Скажи что-нибудь. Чего ты молчишь?!» Померанцев пододвинул мне записку. Я прокашлялся, но в это время заговорил Ким.
Он, Ким, и все присутствующие здесь советские товарищи (тут впервые я услышал о себе — «советский товарищ») приветствуют и поздравляют… Ким остановился. Я понял, что слово «поздравляют» Ким сказал случайно, но не в характере Кима было сдаваться. Он лучезарно улыбнулся и твердо повторил: