Чтение онлайн

Букет упал на кресло. Генри опрометью кинулся к кровати, начал вытаскивать краешек простыни из-под Уильяма, чтобы поскорее накрыть это страшное тело. Он старался вести себя спокойно, не желая напугать друга, но Уильям не пошевелился, не вздохнул, даже когда Генри поцеловал его в ухо. Кожа больного была не горячей, а холодной и влажной, точно размороженное мясо.

Совершенно ошарашенный, Генри присел на стул. В последний раз, когда он видел Уильяма, тот выглядел настолько плохо — казалось, хуже просто быть не может. Долгие недели разлуки Генри представлял себе друга таким же, каким оставил его: изможденным, но все-таки живым. Но теперь, когда он спал, казалось, в нем и души уже нет, одно лишь

слабое дыхание.

Чтобы отвлечься, Генри завертел головой, оглядываясь по сторонам. Комната располагалась на верхнем этаже башни; две стены сходились полукругом, без угла, за слуховым окном открывался вид на другой берег реки. Обстановка приятная, хотя достаточно скромная: комод, низкая сосновая парта — такая стояла у Генри в детской, — небольшая круглая ваза с лилиями и орхидеями, на лиловой ленте свисает открытка, надписанная Сьюзен.

Уильям чихнул — слабо, словно котенок. Потер голову о подушку. Застонал. Растянув губы в улыбке, Генри смотрел в сторону кровати — он готов был поздороваться с Уильямом, но про себя молился, чтобы тот еще поспал. Может быть, поставить цветы в вазу и уносить ноги? Он приподнялся было, не зная, на что решиться, и в этот момент в комнату вошла седая женщина в джинсах и розовом шерстяном свитере.

— Добрый день, — сказала она. — Рада вас видеть.

Голос дружелюбный, но приглушенный, словно в церкви. Взяла кувшин — на дне кубики льда, — переставила поближе к кровати.

— Он не любит… — начал было Генри. Уильям всегда, и зимой, и летом, пил теплую воду, комнатной температуры. Генри оборвал себя на полуслове — не ему решать.

Женщина подтянула простыню к плечам больного, вытерла ему лоб полотенцем. Уверенные, ласковые движения — так мать ухаживала за Генри в детстве. И немного похожа на его мать — волосы собраны в конский хвост, вокруг шеи — двойной ряд речного жемчуга.

— Сперва он доставлял много хлопот, — сказала она нежно, — а теперь все больше спит. Подруга навещает его почти каждый вечер. Приятно видеть еще одного посетителя.

— Я только что вернулся из отпуска, — солгал Генри. — Примчался, как только узнал. — Он повернулся к окну. На улице движение становилось все интенсивнее.

Женщина приняла ложь без комментариев.

— Ужасно! — вздохнула она, посмотрев Генри прямо в глаза. Перевела взгляд на постель, вынудив Генри последовать своему примеру. — У меня сын ненамного моложе. Счастье еще, что большую часть дня он не осознает, где находится.

— Здесь хорошо, — похвалил Генри. Солнечный луч, проникая сквозь оконное стекло, грел щеки. В таком помещении приятно провести ночь во время отпуска, но не более того. Здесь не захочешь поселиться надолго, не забудешь о доме.

Поставив в вазу принесенные Генри цветы, женщина аккуратно свернула бумагу.

— Иногда по ночам ему чудится, будто он на пляже, — сказала она. — Какие у вас планы? Сможете задержаться? Мы бы его искупали.

Для Генри нашлась запасная пара шорт. В инвалидном кресле он отвез Уильяма в подвал. Водные процедуры проводили в бывшем гостиничном бассейне. Из каждого угла скалились горгульи. Темно-синий кафель на стенах, через равные промежутки — золотистые плитки. Несколько поизносившаяся роскошь, только металлический пандус новый.

На мелком краю бассейна плавал надувной матрас. Генри скатил кресло по пандусу, так что Уильям погрузился в воду по шею. Тогда он закрепил колеса, поднял Уильяма — тот стал почти невесомым — и бережно положил на плотик.

Теплая вода сбивалась густой пеной — струйки нагнетались под давлением. Уильям плавал на поверхности, расслабленный, сейчас и не угадаешь, сколько ему лет. Все морщины разгладились и словно бы светились — можно подумать, хирург перестарался, проводя косметическую операцию.

Генри

поплескал водой на живот Уильяму, слегка притопил матрас, чтобы только лицо поднималось над поверхностью. Веки приспущены, глаза неподвижны, точно кукольные. Генри водил плотик взад-вперед, на два-три фута туда и обратно. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы вода не поднималась выше подбородка. Жарко, парно, влажный туман перед глазами — он словно попал в иное измерение, вся его внешняя жизнь казалась сейчас вымыслом.

Под напором воды рубашка Уильяма задралась до шеи. Кожа обвисла на костях, словно мешковатый спортивный костюм. Генри внимательно разглядывал бедра Уильяма, его грудь, запавший, иссеченный шрамами живот, всю карту из пересекавшихся морщин, рубцов и растяжек. В горячей воде красные пятна сыпи сделались ярче, их можно было принять за ожоги. Припомнились статьи о людях, обгоревших на пожаре: всегда сообщается пропорция обгоревшей и не задетой огнем плоти, в процентах — ожоги двадцати пяти, пятидесяти, семидесяти пяти процентов кожи. Что касается Уильяма, ожоги покрывают около восьмидесяти процентов поверхности тела. Сыпи куда больше, чем чистой кожи.

К горлу подступил тошнотворный страх. Оттолкнувшись ногами, Генри поплыл, сам не зная куда, перевернулся на спину, уставился в сводчатый потолок — светлый, высокий, как небо. В любой момент можно уйти, — успокаивал он сам себя. Он может сходить пообедать или в кино, позвонить кому-нибудь по телефону, прогуляться, «снять» незнакомца в баре, может даже позвонить родителям и съездить домой. И все-таки ему казалось, что он заперт в темнице, смотрит на вольный мир из клетки. Замахал вслепую руками, ухватился за край пластикового матраса, чтобы устоять.

Его собственное тело, блестевшее от жары и влаги, крепкие мускулы, гладкая кожа впервые не ободрили его. Порывы сочувствия больному всегда сопровождались головокружительной радостью, ведь сам в безопасности. Чем сильнее болезнь уродовала Уильяма, тем меньше она затрагивала жизнь Генри. Когда он покидал больницу, ликование в нем смешивалось с раскаянием: он еще так молод, так здоров. На фоне Уильяма Генри острее ощущал себя живым. Но теперь затрудненное дыхание, слабый стук сердца, капли пота, сочившиеся из пор — все воспринималось как предостережение об опасности, которой Генри прежде не замечал. Теперь он понял: его жизнь защищена лишь тонкой оболочкой кожи.

Он взял Уильяма за руку — белые набухшие суставы и отчетливо проступающие кости. Открыв глаза, Уильям замотал головой, застонал негромко, по-видимому, пытаясь сообразить, куда он попал. Генри обхватил друга рукой за шею, притянул к себе, губами коснулся уха. Если смотреть под таким углом, кажется, что пузырьки воды, расходящиеся от ног Уильяма, тянутся в бесконечность.

— Ш-ш, — шептал Генри, подражая голосу ветра над заброшенным пляжем. Он легонько покачивал матрас в надежде, что этот ритм убаюкает пловца. Уильям слабо шевелил руками и ногами. Из носа у него потекла белая слизь, веревкой обмоталась вокруг лица и запуталась в тонких прядях волос.

— Хочу домой, — прокашлял он — вода плеснула в рот. Пар вырывался из трубочек на дне с шумом, похожим на рокот прибоя.

Генри опустил руки ниже, теперь он поддерживал Уильяма за поясницу. Высвободил одну ладонь и прикрыл другу глаза.

— Представь, что ты на берегу, — прошептал он, словно Уильям мог поверить, что этот рокот и есть плеск волн, который он тысячу раз слышал по ночам за окном спальни. Пока он не придумает способ доставить Уильяма домой, пусть хоть эти отголоски перенесут его в то счастливое место и время, когда еще ничего не произошло. Пусть вода с шорохом и гулом приподнимает его тело — пусть покачивается на волнах, свободное, невесомое.