Шаг в пустоту
Шрифт:
— Я никогда не вернусь домой! — вскрикнул он в ужасе, как перед казнью. Лезвие касается шеи, сердце замирает, в глазах темно: спасенья нет.
Зубы стучали с такой силой, что пришлось ухватиться за перила кровати. Электрический разряд сотряс все тело от пяток до затылка. «Господи, помоги!» — взмолился Уильям. Легкие сдавило, он заметался на кровати, неистово размахивая руками так, что иголки выскакивали из вен. Струйками брызнула кровь. Уильям почувствовал, как рвется что-то внутри. Он испустил вой — протяжный и чистый звук, в точности как тот, который запомнился с детства, когда отец резал свиней. Крик взмывал вверх, не захлебываясь. Жизнь еще не вполне покинула тело. Каждый вздох выходил воплем, они сливались воедино и уже не смолкали.
Явился Генри. Замерзший, жаловался на погоду, плохое движение. Замолчал на полуслове — Уильям смотрел мимо, не проявляя интереса к отчету. Город за окном казался кострищем из красного и коричневого кирпича многоэтажных зданий и нагих обугленных деревьев; над ними нависало серое небо, набухали тучи, розовевшие на закате. Улицы забиты людьми, собаками, транспортом. С такой высоты — не город, а сон, одни только крыши простираются во все стороны, бескрайние, как мечта, как иллюзия вечной жизни. Чем ни пожертвуешь, чтобы жить в таком городе!
Уильям пожертвовал многим, и, если ему доставляет удовольствие думать, что этот привычный город, не меняясь, ждет его возвращения, пусть так и будет. Генри оборвал свою болтовню, наклонился над Уильямом, легонько поцеловал в щеку.
— Ты как? — спросил он и вдруг увидел, что голова больного наполовину выбрита, волос почти не осталось. Что могло случиться за один день? — подумал он, отступая в испуге.
Уильям ощерился в ухмылке:
— Понравилась причесочка? Сам сделал.
Генри перевел взгляд на тело Уильяма — обнаженное, если не считать больничной рубашки, да и та задрана выше пупка. В правой руке Уильям сжимал электробритву, левой ласкал гениталии — рассеянно, как младенец, когда мать меняет подгузник.
Ужас приковал Генри к месту. Уильям с размаху ударил рукой по ограждению койки.
— Тащи сюда одежду! — распорядился он. — Поехали!
— Куда?
— Домой, — как нечто само собой разумеющееся ответил Уильям.
Генри бросился к дверям, в надежде, что врач придет, помешает. Двое в белых халатах прошли по коридору, даже не глянув в его сторону.
— Сегодня холодно, — пробормотал он, полагая, что такой отговорки достаточно. Налил в стакан воды, отпил глоточек.
— Лихорадка согреет, — возразил Уильям, повелительным жестом указывая на металлический шкафчик.
Генри с деланной беззаботностью пожал плечами и повернул ручку на дверце. Про себя молился: Хоть бы там ничего не было! — и представлял себе полки, забитые одеждой Уильяма, крюк, с которого свисает пальто.
— Ничего нет! — сообщил он, отважившись, наконец, бросить взгляд вовнутрь. — Честное слово! Сам посмотри, Уильям! — Настежь распахнутая дверца ударила в стену. В шкафу было пусто, если не считать спортивной сумки и полосатой подушки, валявшейся на ржавом полу. Кого из медперсонала Уильям уже просил о помощи, требовал, чтобы его отпустили домой? Этого Генри не знал, но, так или иначе, пока Уильям спал, кто-то убрал вещи.
Уильям уже обо всем позабыл. Послышалось бульканье — из него струйкой выходил жидкий кал.
— Зря мороженое съел, — прокомментировал он, вполне довольный собой, и сполз с подушек, устраиваясь поудобнее.
Пока Уильям дремал, Генри хотел почитать газету, но не мог сосредоточиться. С недавних пор вместо отдыха он впадал в бессмысленное оцепенение. С каждым днем Генри все хуже справлялся со своими обязанностями. Счета за телефон и коммунальные услуги просрочены за два месяца, как и проценты по займу на образование. Уже несколько недель он не покупал овощи, а когда последний раз бывал в химчистке, и вовсе забыл. Даже занятия в спортклубе пропускал, бывал там раз в неделю, а то и реже. Ничего страшного, уверял он себя, но одежда начинала
болтаться на нем. И он уже не рассекал воздух, когда шел.Незнакомая санитарка вошла в комнату, внесла на подносе таблетки. С улыбкой Генри указал ей на койку:
— Знаю, у вас много хлопот, — сказал он шепотом, — но надо переменить постель.
Женщина остановилась, принюхалась, пофыркивая. Стаканчики с таблетками зазвенели.
— Часу не прошло, как я перестилала простыни. Пусть подождет, пока я пообедаю. — Тряхнув больного за плечо, она сунула ему в рот две таблетки. Глаза Уильяма как-то подозрительно сверкнули в тот миг, когда он разжал челюсти. Как только таблетки оказались у него на языке, он яростно щелкнул зубами, и санитарка едва успела отдернуть пальцы.
Женщина непроизвольно сжала кулак, но заставила себя опустить руку и, негодуя, покинула палату. Генри поднялся и поискал в тумбочке чистые простыни.
— Попробую приподнять тебя, — вздохнув, он подхватил Уильяма под мышки и пересадил на стул. Когда из-под одеяла показались ноги больного, Генри увидел на них мягкие тапки с кроличьими мордочками и длинными ушами.
Он помог Уильяму стащить рубашку через голову, смял ее в комок и, как тряпкой, вытер испачканную кожу. Все равно, что младенца или собаку подтереть, — уговаривал он себя, задыхаясь от вони. Сорвал с матраса простыни, бросил их в угол, прихватив заодно и несколько слоев голубой клеенки. Закончив, перевалил Уильяма на постель.
Уильям распростерся на койке, взмахнул ногами, кролики полетели в разные стороны.
— На чем мы остановились?
— Ни на чем, — ответил Генри, тщательно отмывая руки. Не обидится ли Уильям, если принять душ?
Уильям погладил себя по бритому черепу.
— А, припоминаю! — спохватился он. — Ты отвезешь меня домой.
Генри уставился на вонючую груду белья, пятна и лужицы на полу. Как убедить Уильяма в том, что в больнице лучше: здесь смазывают болячки на коже, кормят регулярно, врачи всегда под рукой. Неделю назад Уильям двое суток провалялся без сознания — мозговой спазм. Случись такое дома, он бы, скорее всего, не выжил. Однако в глубине души Генри сознавал, что боится не этого: во что превратится его жизнь, если Уильям выйдет из больницы? Умрет он не сразу, может, через несколько месяцев. Только стены больницы отчасти защищают Генри. На свободе Уильям полностью поглотит его.
Как он останется наедине с Уильямом, в доме, ждать его смерти? Чем утешит умирающего? Разве сможет прижать его к себе? Или будет беспомощно наблюдать, как грудь приподымается и опускается в последний раз? Будет сидеть над трупом?
— Я тебе в этом не помощник, — ответил Генри, не пытаясь увиливать или что-то объяснять. Никто не вправе требовать, чтобы он положил жизнь, ухаживая за другом, — не отец же, в конце концов. Ни друзья, ни даже родственники не продержались бы так долго, как служил Уильяму Генри. Правда, он всегда верил, что родители, случись беда, приняли бы его с распростертыми объятиями, помогали бы, не считаясь со своими проблемами. Или Генри тешил себя иллюзиями, а на самом деле столь прочных уз не существует в природе? Припомнилось: бабушку после очередного инсульта отправили в дом престарелых, целыми днями она лежала, прикованная к кровати, беспомощно стонала. Навещая старуху, отец усаживался на стул подле нее и шипел: «Заткнись, все равно никто не слышит!» Бабушка умерла от разбитого сердца, — думал Генри.
Но Уильям спокойно кивнул:
— Ты хотя бы не лжешь. Все остальные твердят, что приедут за мной, и не возвращаются. Я веду учет.
Хватает ли Уильяму мозгов запоминать нарушенные обещания? Ему подчас мерещится, что за окном — Франция. Дожить бы до того дня, когда достаточно будет улыбнуться и солгать, чтобы больной успокоился.
Уильям смотрел в потолок, лоб избороздили морщины. Он как будто видел нечто, недоступное взгляду Генри. Потом опустил глаза, сфокусировал взгляд на ограждении кровати.