Чтение онлайн

— Никак я не смотрел.

— Ага, — сказал Артём. — Много лет тебя знаю. Так ты не смотрел ни на кого. — Он хлопнул меня по плечу. — Знаешь, Игорь, может, оно и правильно. Может, пора и тебе перестать держать выходы. А то всё нас сторожишь, а сам так и стоишь у стенки.

Он ушёл, а я остался в коридоре — в том самом, где год с лишним назад сказал девочке её настоящую фамилию.

Счёт за пятнадцатый год мы наконец платили. Все вместе, стоя.

А у меня впереди, кажется, начинался какой-то свой, новый, совершенно не просчитываемый счёт — с женщиной, которая считает комнаты так же, как я, и от которой мне

почему-то совсем не хотелось искать выход.

Но это уже была другая история.

И ей ещё предстояло начаться.

Глеб

Мне рассказал Игорь.

Мы с ним за эти недели, как ни странно, сработались — два человека, которые всю жизнь никому не доверяли, в общей беде вдруг оказались надёжнее всех остальных. И вот однажды вечером, когда юристы разошлись, он остался, налил себе воды — он не пьёт — и сказал мне ровным своим голосом то, чего я не знал.

— Ты ведь не понимаешь, почему мы все вдруг встали за тебя, — сказал он.

— Не понимаю, — честно сказал я. — Вы десять лет на меня косились. А тут вдруг сами полезли под статью, чтобы меня не утопили одного. Я думал, это совесть проснулась.

— Совесть тоже, — сказал Игорь. — Но пришла не совесть. Пришла она. Соня. Сама. К нам, в холдинг, к людям, которых сожгла своим же письмом. Встала перед всеми и потребовала, чтобы мы тебя вытащили. Чтобы не дали тебе сесть одному. Это её идея — разделить вину на всех. Она это придумала и продавила. Ради тебя.

Я сидел и молчал.

— Она пришла спасать человека, которого десять лет собиралась убить, — сказал Игорь. — Руками людей, которым сломала жизнь. Я читаю людей, Сторожев. Так не делают ради ненависти. И ради расчёта так не делают — ей с этого ничего. Так делают только ради одного.

Он поставил стакан и пошёл к двери. У двери обернулся.

— Ты спрашивал себя, какой из двух Сонь верить, — сказал он. — Той, что молчала, или той, что говорит «люблю». Так вот тебе ответ. Та, что молчала, — осталась в прошлом. А та, что пошла к нам и вытащила тебя, — вот она настоящая. Делами она тебе сказала то, чему ты не поверил на словах. Дальше думай сам.

И ушёл.

Соня

Он пришёл ко мне вечером, без предупреждения.

Я открыла дверь и увидела его на пороге своей пустой съёмной квартиры — той, в которую за пять лет не входил ни один человек. Он стоял, осунувшийся, разорённый, потерявший всё, что строил, — и смотрел на меня так, как не смотрел никогда: без брони, без расчёта, без той холодной дистанции, которую держал всегда.

— Можно? — спросил он.

Я отступила, впуская. Он вошёл, огляделся — и я вдруг застыдилась этой нищеты, этой пустоты, книг стопками на полу, отсутствия всего живого. Он увидел, как я живу. Увидел квартиру человека, который десять лет не жил, а готовился.

— Здесь так же пусто, как у меня, — сказал он тихо. — Я так и думал.

— Зачем ты пришёл, — спросила я. Сердце колотилось так, что я боялась, он услышит.

— Игорь рассказал, — сказал он. — Что ты сделала. Что пошла к ним. Что вытащила

меня.

— Это не отменяет того, что я тебя уничтожила.

— Не отменяет, — согласился он. — Но и того, что ты пошла меня спасать, ничего не отменит. Ты могла сидеть и смотреть, как я тону. Я бы на твоём месте, наверное, смотрел. А ты пошла к людям, которых сожгла, и вытащила врага. — Он сделал шаг ко мне. — Палач не отдаёт нож. И не вытаскивает приговорённого. Ты дважды доказала мне делом то, чему я не верил на словах. Я больше не могу не верить.

Глеб

Я смотрел на неё в этой пустой комнате и понимал, что весь мой расчёт, вся моя осторожность, всё моё «нельзя верить» — рассыпались.

Я потерял всё. Компанию, имя, деньги, будущее, которое строил пятнадцать лет. У меня впереди годы разгребания, суды, испорченная репутация, может быть, условный срок. Я нищ так, как не был нищ с двадцати одного года.

И вот я стоял в нищей квартире нищей женщины, которая меня уничтожила и которая меня спасла, — и впервые за десять лет чувствовал себя не пустым.

— Я тоже больше не обхожу, — сказал я. — Я взял всё на себя. Я поднял дело твоего отца. Его реабилитируют, Соня. Посмертно. Имя твоего отца будет чистым. Я сделал это не для того, чтобы ты меня простила, — я хочу, чтобы ты это знала. Я сделал это, потому что иначе уже не мог. Но я надеялся… — голос у меня впервые в жизни дрогнул, — я надеялся, что когда-нибудь смогу прийти к тебе и сказать: я тоже выбрал не обходить. Что мы оба, каждый со своей стороны, перестали быть теми, кем были.

Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы — у неё, которая, я был уверен, не плачет никогда.

— Ты вернул мне отца, — сказала она. — Ты единственный, кто его убил, и ты единственный, кто его вернул.

— Я не верну его, Соня. Я верну только имя.

— Этого хватит, — сказала она. — Десять лет не хватало ничего. А этого — хватит.

Соня

Я не знаю, кто из нас сделал первый шаг.

Кажется, оба разом — как тогда, на корпоративе, только в этот раз не было «не сейчас». Не было больше дней, которые надо красть, не было письма, считающего за нас, не было между нами ни счёта, ни тайны, ни лжи. Всё рухнуло, сгорело, было оплачено до копейки.

Остались только мы.

И мы накинулись друг на друга так, будто не виделись всю жизнь — а мы и не виделись, по-настоящему, ни разу: всё это время между нами стоял пятнадцатый год, мой расчёт, его броня. Теперь не стояло ничего.

Я целовала его и не считала. Впервые я делала что-то и не считала — ни ходов, ни последствий. Я просто хотела его, всего, сейчас, без остатка.

Он подхватил меня на руки — резко, почти грубо — и понёс к единственной двери в квартире. Я обвила его шею, кусала его губы, его шею, рвала на нём рубашку — пуговицы отлетали, я слышала их звон о пол. Он снес меня на кровать, упал сверху, и мы оба задыхались, как будто пробежали марафон.

— Сейчас, — выдохнул он, целуя мне ключицу, шею, срывая с меня свитер. — Сейчас, сейчас...