Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
— Любопытно… — деловито проговорил Каваками, разглядывая схему. — Сие весьма напоминает принципиальную схему запалов системы Бориса Семеновича Якоби.
— Истинно так, — подхватил Догане, заглядывая через плечо помощника. — Похоже, хотя оригиналы сии применялись преимущественно в минном деле, для защиты морских акваторий. У меня в домашней библиотеке должны были сохраниться очерки по этой части. Я поищу их, Гриневич-доно, и при следующей встрече непременно передам вам.
Дальнейшее обсуждение переросло в сущую лекцию о минном деле, от которой мой рассудок, утомленный бессонной ночью, начал решительно пасовать. По счастью, господин Гиити, заметив мое состояние, проявил участие и позволил мне пару часов отдохнуть. После непродолжительного сна я направился в административный
К моему удивлению, нас провели не в общий зал, а в отдельное помещение, накрытое с подчеркнутым тщанием — явно для нужд руководящего состава. В то время как рядовые инженеры и техники располагались за общими прямоугольными столами, вмещавшими до полудюжины человек, здесь царила тишина и уединение за столиками на четверых.
Как только мы заняли места, к нам тотчас же приблизилась официантка. Последовали витиеватые перечисления блюд, от которых у меня закружилась голова. В отличие от Догане, чьи познания в тонкостях национальной кухни были безупречны, я лишь наугад указал на несколько позиций, придав лицу выражение глубокой задумчивости. К счастью, выбор оказался недурен: мне подали ароматный суп с водорослями вакаме и тофу, дымящийся рис, заботливо сервированный с ломтиком рыбы приготовленной на гриле, пару яиц и легкий капустный салат. Трапеза оказалась на редкость сытной и пришлась как нельзя кстати. За едой я попытался выведать у Догане сведения о госпоже Танаке, однако тот лишь развел руками: по роду службы их пути практически не пересекались, и помочь в столь щекотливом деле он был не в силах.
После обеда мне не оставалось ничего иного, как действовать на свой страх и риск. Гиити, отдав должное моему упорству, любезно объяснил, где располагается секретариат. Понимая, что визит в обеденный час — жест не самый деликатный, я все же решил рискнуть. Предварительный опрос прислуги подтвердил мои догадки: госпожа Танака пренебрегала общими залами, предпочитая трапезничать в стенах своего кабинета. Ей подавали «бенто» — лаконичный обед в коробочке, не требующий подогрева и позволяющий не прерывать важных дел даже ради насыщения.
Выйдя из столовой, я взглянул на свои карманные часы: был всего лишь первый час пополудни. Время самое благоприятное: мастеровые еще не вернулись к станкам, а административные служащие рассеялись по своим делам, оставив коридоры корпуса в той тишине, что как нельзя лучше способствовала моему предприятию. План мой был прост и лишен всякого светского блеска. Никаких «джентльменских» уловок вроде букетов или подношений — от них в моем положении не было бы никакого проку. Будем откровенны: от меня все еще разило крепким духом, бессонная ночь оставила на лице неизгладимую печать усталости, а мой японский, приправленный чудовищным акцентом, едва ли позволил бы мне претендовать на роль обольстителя.
Я осторожно приоткрыл дверь кабинета, снабженного нужной табличкой. К счастью, японцы использовали общепринятую арабскую нумерацию, что избавило меня от необходимости гадать над хитросплетениями иероглифов.
Внутреннее убранство секретариата меня немало поразило. Стало очевидно, что аппарат управления здесь ценят выше инженерного состава. Мебель выглядела с иголочки; вдоль стен тянулись изящные бамбуковые шкафы, плотно набитые деловыми бумагами, а между ними высились массивные стальные сейфы, сулившие надежное хранение секретных телеграмм и чертежей. В кабинете царил образцовый порядок, а в углу, на кожаном диване у чайного столика, можно было принять заезжего негоцианта.
Я невольно застыл на пороге. Госпожа Танака оказалась вовсе не той сухой особой, что рисовалась мне в воображении — напротив, облик её был весьма приятен. Темные волосы, уложенные в безупречный, гладкий пучок, придавали ей строгости. Даже не заметив моего появления, она пребывала в глубокой сосредоточенности: взгляд её был устремлен на клавиши пишущей
машинки «Андервуд». Я не мог разглядеть цвета её глаз, зато отметил сдержанный, почти незаметный макияж — никакой крикливости, свойственной дамам, стремящимся привлечь внимание в мужской компании. Никаких излишеств в украшениях: лишь скромные серьги-гвоздики, вносившие в её строгий облик едва уловимый штрих женственности.Ожидая увидеть её в традиционном кимоно или чопорном платье, какие я встречал у леди в посольстве, я был удивлен её выбором гардероба. На ней была блуза из тончайшего шелка кремового оттенка с длинным рукавом и высоким воротником-стойкой, украшенным изящным бантом-галстуком. Эта европейская элегантность в сочетании с деловой сдержанностью смотрелась непривычно, но весьма уместно. На груди её, чуть выше сердечного кармана, была закреплена металлическая карточка — пропуск, удостоверяющий право доступа к тайнам этого завода.
— Позвольте? — я деликатно постучал костяшками пальцев по дверному косяку и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь, переступая порог.
— Кто… — она осеклась на полуслове, остановила ход литер и подняла на меня взгляд. Какая же приятная, всё-таки, женщина. Впрочем, быть может, то лишь следствие моего вынужденного воздержания: заботы поглощали меня без остатка, а с самого начала кампании я не находил ни времени, ни охоты посещать заведения сомнительного толка. Забавная ирония судьбы — ведь некогда мне доводилось делить кров с женщиной весьма вольного нрава. — Кто вы такой и с какою целью пожаловали?
— Семён, — я позволил себе легкую, обезоруживающую улыбку, входя в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь. — Семён Гриневич. Иностранный советник и специалист по части… скажем так, нейтрализации шагающих машин.
Я коротким движением одернул китель, стремясь придать себе вид более подобающий. Холодный, проницательный взгляд женщины впился в меня, точно игла, быстро пробежав по фигуре и на секунду задержавшись на груди — вероятно, она пыталась идентифицировать мои иностранные награды. Я не рассчитывал на радушный прием, но её безразличие оказалось обескураживающим: не удостоив меня более ни единым словом, госпожа Танака вновь опустила глаза к документам и возобновила размеренный стук машинки.
— И чего же вы желали от меня, господин Гриневич? — сухо поинтересовалась она, не прерывая работы.
Мне на память пришли слова Намбу о том, что дама, дескать, «в теле». Какая нелепость! В ней едва ли наберется четыре пуда весу; её, напротив, следовало бы откармливать. Видно, старый пройдоха просто решил подшутить. Нрав у неё и вправду оказался крут, хотя скорее — нелюдим и замкнут. Она была из породы тех тружениц, что не ведают отдыха. Взгляд мой невольно упал на её руки: рукава блузы были закатаны до локтей, открывая напряженные, жилистые предплечья. Такая физическая стать выдавала в ней натуру деятельную и крепкую — попробуй-ка простучать на машинке столько часов, немудрено обрести столь уверенную постановку кистей.
— Познакомиться с вами, госпожа Танака, — не медля, отозвался я. — Меня так пугали вашим нравом, а я вижу перед собой женщину в самом расцвете сил. И искренне не понимаю, отчего же все вас сторонятся и столь охочи до пересудов.
— Быть может, у этих «всех» есть на то веские причины? — Танака усмехнулась, на мгновение замирая над клавишами, но я не дал ей развить мысль.
— Они попросту глупы, — отрезал я, чувствуя, как в груди закипает раздражение, приправленное усталостью. — Слабохарактерны и слепы, ибо не видели настоящих женщин. Привыкли к своим кротким, зашуганным девицам, что при первом же громе визжат да прячутся. Вот и вообразили себе эти великовозрастные болваны, будто они — соль земли, хотя в жизни своей не ведали не то что подлинных невзгод, но и труда мало-мальски тяжелого. Не в обиду будь сказано местным инженерам и техникам, но, голубушка, отправь их куда-нибудь под палящее солнце Африки, в траншеи, под перекрестный огонь — померли бы они там от одного лишь ужаса прежде, чем враг успел бы спустить курок. Впрочем, винить их не стану. Просто очевидно: такие мужчинки вам под стать не годятся.