Чтение онлайн

Ну что же, сержант, нам предстоит работа сложная и интересная – если, распутывая этот клубок, мы с тобой останемся живы, поздравим друг друга и крепко выпьем, за мой счет, разумеется! – Он отпустил сержанта и пошел переодеваться – сегодня у него была одна очень важная встреча.

Если перед главными воротами дворца Крон-Регента повернуть направо и пройти по узенькой улице, спускающейся вниз с холма вдоль стены старого монастыря, то попадешь в Старый Город. Здесь, совсем недалеко от здания Департамента Государственной Стражи есть небольшая круглая площадь, мощенная тесаным булыжником. В центре этой площади высится большой гранитный постамент. В год, когда Империя одержала победу в Большой Войне, на нем была установлена отлитая из бронзы статуя Императора Максимуса IV, одновременно грозная и величественная. Заложив руки за спину, одетый в повседневный генеральский камзол, великий Император мрачно смотрел на Запад, откуда вот уже более полутысячи лет исходила угроза и откуда на просторы Империи регулярно рвались орды новых и новых завоевателей. Император смотрел на Запад, и во взоре его было грозное предостережение всем тем, кто впредь будет мечтать о легкой дороге на Восток. Талантливому скульптору удалось на удивление точно выразить в своем творении душу полководца, и все, кто видел статую, в один голос утверждали, что человека, простоявшего рядом с ней более минуты, начинало познабливать. Особенно тяжело было выдержать взор его бронзовых, почти черных глаз; тяжело выдержать, но еще тяжелее – отвести от них свой

взгляд. Постамент, созданный известным архитектором, гармонично дополнял статую. После установления в Империи системы крон-регентского правления по многочисленным просьбам высших и средних чиновников государственной администрации статуя была снята с постамента и вывезена за город. По единодушному мнению служащих Имперских Департаментов, им очень трудно становилось делать свои ежедневные рутинные департаментские дела (или, как они еще говорили, работать и решать вопросы), дважды в день, утром и вечером, встречаясь взглядом с великим Императором. Нет, конечно же, они продолжали делать свое нужное и важное дело по освоению государственных денег, но при этом, что ни говори, испытывали какой-то ужасный дискомфорт, а это очень мешало, создавая в департаментах нездоровую психологическую атмосферу. То, что памятник был убран, встречено было всеобщей радостью, однако ее все же омрачало одно обстоятельство. Над массивным постаментом теперь царила явная пустота, пустота, резавшая глаз своей неестественностью, и в то же время эта пустота была настолько материальной, что ощущалась физически. Казалось, что над постаментом сгустилось само Время и душа Императора витает над ним. Многие чиновники полушепотом, с трепетом в голосе рассказывали своим коллегам, что вечером, в предзакатных кровавых сумерках, они не раз видели Его глаза, глаза, смотревшие не куда-нибудь, а прямо на них, и даже не на них самих, а заглядывающие им в душу, заглядывающие грозно и беспощадно. Такие рассказы порождали некие мистические слухи о том, что, дескать, в соответствии с древним преданием, Великий Император вскоре должен вернуться на эту землю, и уж Он-то, будьте покойны, наведет здесь порядок. Чем ниже стоял рассказчик этих вредных слухов на социальной лестнице и чем меньше он имел доступа к бюджетным деньгам, тем более радостными нотками голоса он окрашивал пересказываемую древнюю легенду. Это нездоровое положение дел необходимо было немедленно исправить, тем более что о таких настроениях господин зихерхайтспрезидент уже не единожды докладывал на заседаниях Высшего Совета. Решение было найдено простое и красивое – на постаменте необходимо было установить новый памятник. Модному иностранному скульптору Сюрриелли был дан заказ и выделена крупная сумма денег, что привело к появлению на круглой площади скульптурной композиции под названием «Рождество Христа». Если верить замыслу прославившегося на всю Империю скульптора, Иисус Христос появился на свет в результате какой-то чудовищной аварии на доменной печи. Потоки застывшего железа, перемешавшиеся с металлическими ломами, подковами и скобами наводили на мысль о том, что после взрыва домны расплавленный металл прорвался в цех готовой продукции и наполовину затопил его. Как и в какой момент этой трагедии явился миру Сын Божий, было непонятно, хотя каждый разглядывавший композицию человек понимал, что его появление было для металлургов как нельзя кстати.

Было около шести часов вечера, когда Шмидт, одетый как простой торговец средней руки, в потертом сюртуке и стоптанных сапогах, подошел к монументу. Сегодня у него была назначена встреча с другом его детства, замечательным алхимиком, большим, как и сам Шмидт, поклонником темного пива и истинным ученым Мишелем Блитштейном. Способности Мишеля к науке, в особенности – к алхимии, проявились еще в детстве, когда его бабушка в гневе прибегала в гимназию на родительские дни и спрашивала у директора, почему после выполнения домашних заданий треть всей ее кухонной посуды пахнет серой так, что не отмыть, треть меняет на глазах свой цвет, а еще треть взрывается в руках. Маленький Шмидт тоже любил участвовать в захватывающих алхимических опытах его друга, однако он, по совести, сам всегда признавался себе, что совершенно неспособен поспевать за полетом мысли своего однокашника и большинство из них так и остаются для него загадкой. Сейчас, в зрелом возрасте, Мишель работал в отделе алхимии Рутенбургского университета, причем в последние два года он был включен в группу разработчиков проекта государственной важности. В соответствии с Великим Планом Развития Империи было запланировано в течение пяти лет утроить внутренний совокупный продукт, или ВСП. Расчеты ученых показывали, что наиболее правильным направлением реализации этого великого проекта была скорейшая разработка философского камня, для чего ведущим университетским кафедрам алхимии были выделены значительные суммы казенных денег, и сейчас у алхимика Блитштейна в распоряжении была одна из наиболее оснащенных в Империи лабораторий.

Он увидел старого друга издали, когда тот еще только начал спускаться вдоль монастырской стены. Все та же неуклюжая походка и всклокоченная копна черных волос на голове, можно было бы сказать, что старина Мишель совершенно тот же, если бы не густые черные усы и борода, в одночасье превращавшие его из забавного паренька в солидного ученого мужа. Они тепло поздоровались и по традиции обнялись.

– Давненько тебя не видел, дружище! – практически в один голос воскликнули оба.

Шмидт предложил выпить за встречу по кружечке хорошего темного пива, предложение, от которого Мишель никогда в жизни не отказывался, если оно исходило от старых друзей. Они зашли в ближайший трактир и сели за свободный столик. Посетителей в этот час было мало. После десятиминутной беседы о родственниках, общих друзьях, делах на службе (о последнем, разумеется, говорил только Мишель) и прочих, обычных для старых друзей вещах Шмидт решил перейти к делу. Он послал кельнера за второй порцией пива и заговорил, чуть изменив тон. Чуть – незаметно для окружающих, но абсолютно понятно для того, с кем прошло детство, – Мишель понял, что друг пришел к нему с каким-то серьезным делом.

– Ты знаешь, Мишель, где я служу, – заговорил Шмидт, отхлебнув большой глоток доброго темного пива.

Мишель несколько напрягся при этом напоминании и кивнул.

– Ты понимаешь, что я не могу рассказывать тебе многого, как бы я этого ни хотел, но мне очень нужна твоя помощь. Мне нужна помощь высококлассного алхимика-профессионала, но помощь исключительно конфиденциальная. В наших лабораториях тоже работают неплохие алхимики…

Шмидт сделал паузу, и по тому, как Мишель кивнул, как бы соглашаясь с этим утверждением, понял, что его друг на самом деле не очень высокого мнения об алхимиках Департамента Государственной Стражи. Что же, подумал Шмидт, это замечательно! Теперь совсем несложно будет сыграть на профессиональных амбициях друга его детства. Эти ученые в сущности своей – просто большие и капризные дети.

– Так вот, наши алхимики неплохие, но я не вполне доверяю им, так как дело уж больно сложное. Не мог бы ты в свободное время, как сможешь, разумеется, провести анализ одной жидкости и сказать мне, что это такое? Я полагаю, что, скорее всего, это какое-нибудь поддельное или некачественное красное вино или что-то в этом роде, но для полной уверенности мне нужно твое заключение. Если для этого анализа необходимо что-то купить или достать (это был еще один рывок за веревочку профессиональной гордости, и он блестяще сработал)…

Мишель снисходительно посмотрел на своего друга и тоном профессора, разговаривающего со студентом-троечником, сказал:

– Ты что, полагаешь, что можешь достать какие-то реактивы или химикалии, которых бы не было в моей лаборатории?!

Шмидт примирительно поднял обе руки вверх,

демонстрируя свою полную и безоговорочную капитуляцию. Затем он достал свою походную флягу и протянул ее другу:

– Вот эта жидкость.

Со стороны могло показаться, что два собутыльника не смогли удовлетворить себя пивом и один из них предлагает другому усилить эффект за счет крепкого вина из фляги – сцена настолько типичная для имперских кабаков, что никто не обратил на нее никакого внимания. Мишель взял флягу и убрал ее в свою сумку.

– Разумеется, если ты сможешь определить, что это такое… – нанес Шмидт свой последний, решающий удар по профессиональной гордости друга.

Мишель громко фыркнул и ответил:

– Встретимся здесь через неделю!

– Отлично, альтер камерад! – обрадовался зихерхайтскапитан. – Пиво – за мой счет!

Странник жил в Айзенвальде уже третий месяц. За это время он еще и еще раз неторопливо и обстоятельно обдумывал сложившуюся ситуацию и свой дальнейший путь. О нем забыли, это очевидно, по крайней мере, нет никаких признаков того, что ведутся его поиски. Лишь один раз, вскоре после того, как через город проехали несколько странных всадников, явно военных кавалеристов, переодетых штатскими, в трактире у старого Йозефа он увидел двоих, которые его насторожили. Один из них, помоложе, сидел за столом и обедал, а старший выспрашивал что-то у трактирщика, стоя возле барной стойки. Они были очень похожи на проезжих купцов, даже если можно так выразиться – слишком похожи. Ему показалось, что эти двое могут быть сотрудниками Департамента Государственной Стражи, приехавшими по его душу, но последующая их драка с орднунгполицаями рассеяла его сомнения – никогда полицейские не подняли бы руки на стражников. Да, скорее всего, о нем начали забывать. Для того чтобы решить, как ему поступить дальше, он нуждался в информации – хотя бы в тех ее незначительных крупицах, из которых опытный разведчик всегда мог составить подлинную картину происходящего. Был только один человек, который мог помочь ему, – это его учитель, Старый Гризли. Конечно же, вступить с ним в контакт было неимоверно сложно, и дело даже не только в том, что его трудно будет разыскать, – сам по себе такой контакт был необычайно опасен и для него, и для его учителя. Вне зависимости от того, был он объявлен предателем или погибшим героем, о его появлении Старый Гризли будет обязан сообщить руководству или, в случае недонесения, – сам станет государственным преступником. В то же время, какими бы доверительными ни были их отношения раньше, сам Гризли не мог быть стопроцентно уверен в том, что визит его пропавшего ученика не провокация, имеющая своей целью проверить его лояльность. Все эти обстоятельства Странник взвешивал на незримых весах своего воображения еще и еще раз, однако он не нашел другого пути – необходимо было двигаться в Нойнбург и искать Старого Гризли.

Он написал заявление, в котором указывалось, что податель сего, Якоб Шабес, подлекарь, просит освободить его от исполнения обязанностей в местной больнице в силу личных обстоятельств. Такое заявление было настолько типичным для молодого специалиста, разочарованного в провинциальной медицине и ищущего путей в столицу, что ни у кого не вызвало не то чтобы удивления, а вообще никаких эмоций – сотни ушли до него, сотни уйдут после.

Вечером того же дня он трогательно простился со своей хозяйкой, у которой он снимал комнату и которой оказался очень симпатичен. Хельга, красивая, крупная, необычайно привлекательная женщина лет сорока, вышла провожать его на крыльцо, едва сдерживая слезы. Ей нечего было сказать ему – они ничего не обещали друг другу и не строили никаких планов. Она нежно обняла Странника и тихим голосом спросила:

– Ты вернешься, Якоб?

Он не стал ей врать, тем более что он и впрямь не знал, что будет с ним уже завтра.

– Не знаю, милая Хельга, если я буду жив… ничего не могу тебе обещать.

Странник поцеловал ее и тронулся в путь по дороге, идущей на юго-восток к Нойнбургу, а она отвернулась, чтобы он не увидел ее плачущей. Хельга подняла свои прекрасные заплаканные глаза и посмотрела на запад – там, за горными склонами, в багрово-красных разливах садилось вечернее солнце. Она вспомнила свое детство. Мать любила рассказывать маленькой Хельге перед сном сказку о прекрасной стране, раскинувшейся за этими далекими горами; стране, где живут маленькие прилежные и послушные девочки, которые слушаются своих родителей и, вырастая, превращаются в прекрасных девушек – добрых, заботливых и трудолюбивых. И еще, говорила мать, там живут мужественные рыцари, смелые, добрые и сильные, которые женятся на этих девушках, причем каждая находит себе такого из них, который ей больше по сердцу. И потом у них рождаются замечательные дети, которые тоже становятся смелыми рыцарями и прекрасными девушками, и так от начала веков и до скончания времен, и все живут в мире и добре, потому что человек вообще-то и был сотворен для того, чтобы жить в мире и добре. И еще, добавляла всегда мать, там есть Любовь и Справедливость. Именно этого ей сейчас и хотелось и именно этого недоставало – Любви и Справедливости, которые она почувствовала сердцем в этом незнакомце, так неожиданно появившемся в ее жизни и так непонятно ушедшем…

Путь до Нойнбурга занял около недели, при этом Странника несколько раз подвозили на большее или меньшее расстояние ехавшие на своих телегах по каким-то хозяйственным нуждам местные словоохотливые крестьяне, которым он в благодарность рассказывал новости из городской жизни, всегда очень смешные и практически полностью им самим тут же придуманные, чем неизменно завоевывал их расположение.

Издревле известно, что длинная дорога коротка, если есть хороший попутчик. Остальное расстояние он прошел пешком. Остановившись в Нойнбурге на постоялом дворе, который полностью соответствовал его одежде и внешности своей стоимостью и в котором он тут же растворился почти без следа среди полусотни таких же постояльцев, он приступил к поискам.

Для того чтобы найти нужного человека в крупном городе, а Нойнбург насчитывал более пятидесяти тысяч жителей, существовало много способов. Можно было просто ходить по городу, появляться в людных местах: на рынке, в церкви на воскресной службе, на центральной площади в час глашатаев, в трактирах. На то, чтобы найти человека в таком городе таким способом уйдет около месяца при условии, что этот человек выходит из дома и ведет обычную жизнь городского бюргера, что для его учителя было совсем необязательным. В то же время такой путь означал бы привлечение к себе чрезмерного внимания местных жителей, многие из которых должны были быть тайными осведомителями. Даже в таком крупном городе, как Нойнбург, к незнакомцам и неместным относились с некоторой осторожностью. Если бы у его учителя было бы какое-нибудь увлечение, например – собирание древних монет (по-научному – нумизматика), то можно было бы войти в круг этих коллекционеров, сказавшись новичком, ищущим редкую монету, и, проявив определенную эрудицию, завоевать их доверие. Они бы привели его к учителю за три дня, но Старый Гризли, к сожалению, старинными монетами не интересовался. Странник постарался вспомнить все, что он знал о своем учителе. Очень мало. Он был настоящим разведчиком и их учил быть такими же, и поэтому он не оставлял следов, по которым его можно было бы найти – даже в памяти тех, с кем он общался. Более всего Старый Гризли был увлечен астрологией. Странник помнил, как оживлялся их обычно спокойный преподаватель, когда речь заходила о звездах. Однажды один из учеников сказал ему, что, по мнению современных ученых, астрология не является настоящей наукой, так как звезды на самом деле не могут влиять на судьбы и жизнь людей. Старый Гризли тогда весело рассмеялся и ответил: «А никто и не говорит, что они влияют!» Это заявление верного последователя астрологического учения настолько всех обескуражило, что в учебном классе на минуту воцарилась гробовая тишина. Старый Гризли посмотрел на своих притихших учеников и совершенно серьезно сказал: