Чтение онлайн

Когда неделю назад его старый гимназический приятель Шмидт попросил его сделать анализ и определить состав какой-то жидкости красного цвета, он не ощутил ничего, кроме профессионального азарта, – уж кто как не он в этой стране умеет разгадывать такие загадки! Вчера вечером, задержавшись сверх обычного, он еще и еще раз проверял себя, в нелепой надежде на то, что он ошибся. Нет. Каждый раз, снова и снова, реактивы окрашивали бесцветное содержимое колбы в темно-фиолетовый, а затем – в пурпурный цвет. Все было очевидно, и лишь какие-то защитные замочки, установленные в его сознании в раннем детстве, все время щелкали, не позволяя чудовищной истине достигнуть его разума. Это Кровь Дракона. Для него, в отличие от большинства подданных Империи, эти слова означали слишком многое.

Его предки долгое время жили на Западе, в крупном портовом городе Канте на севере Фриландии, где вели успешную торговлю и процветали. Когда к власти пришел маршал Мерсье, его деду было четырнадцать. В тот злополучный день отец отправил его на торговую шхуну,

чтобы молодой Блитштейн привыкал к ведению семейного дела и проследил сам за погрузкой товара. Прадед придерживался той точки зрения, что никакая теория не заменяет в обучении практики. Это был день, когда маршал Мерсье, окончательно решившийся на поход на Восток, выкатил на улицы города бочки с вином и распорядился угощать бесплатно красным вином всех горожан. Вечером дед Мишеля собирался сойти на берег и отправиться домой, но старый шкипер задержал его. Он внимательно смотрел на берег, с каждым часом все тревожнее, а когда молодой Блитштейн попросил у него шлюпку, угрюмо сказал:

– Знаешь, парень, давай-ка подождем, когда с берега вернутся мои матросы.

Матросы вернулись через час, и по их мрачному выражению лиц стало ясно, что в городе происходит что-то недоброе. Поговорив вполголоса с вернувшимися, шкипер подошел к Блитштейну и сказал:

– Вот что, приятель, на берег тебе лучше не сходить.

– Сегодня? – недоуменно переспросил молодой человек.

Шкипер печально посмотрел в его глаза и через минуту коротко ответил:

– Всегда! – Он, не вдаваясь в подробности, сказал, что послезавтра шхуна уходит в Зееборг, где тот сможет спокойно сойти на берег, и что до этого времени ему будет лучше побыть в большой бочке из-под оливкового масла. Именно так дед и поступил, что позволило ему к восемнадцати годам добраться до Рутенбурга и обосноваться здесь. Его родители, прадед и прабабка Мишеля, считались пропавшими без вести, хотя их судьба и была всем очевидна – в тот вечер, когда дед Мишеля беседовал со шкипером, они под наблюдением солдат Мерсье рыли недалеко от Канта глубокий ров, который наутро и стал их последним пристанищем. До конца своей жизни дед не мог простить себе, что он в тот день не сошел на берег, а маленький Мишель никак не мог понять, как это может быть, чтобы человек не мог себе простить того, что спасся. И еще, дед никогда не ел оливок и в их доме никогда ничего не готовили на оливковом масле. Эта боль, которую, конечно же, нужно было унести с собой, была передана им внуку, передана как что-то настолько ощутимое и реальное, что была теперь для Мишеля реальнее окружающего его мира. Но все же до вчерашнего вечера эта реальность была под каким-то запретом, и Мишель не позволял ей вырываться наружу. Вчерашний вечер перевернул всю его жизнь – ужас, который он чувствовал еще в детстве, детский кошмар обрел свое грубое материальное воплощение – вот она, эта красная жидкость в колбе Эйзенмейера, стоит на его лабораторном столе. Вероятно, он сможет объяснить другу своего детства, что это за жидкость, но как он сможет объяснить, передать ему те чувства, которые он испытывает?

И вот теперь он, Мишель Блитштейн, одинокий и совершенно потерянный, сидел у окна своей лаборатории и тоскливо смотрел вдаль – сквозь лесистые холмы, сквозь зелень леса, смотрел в свое и не свое прошлое…

Вечером, часы на башне дворца Крон-Регента пробили уже шесть часов пополудни, он вновь встретился со Шмидтом в том же трактире, как они заранее и договаривались. По лицу своего друга зихерхайтскапитан понял, что его просьба, исследование, о котором он просил Мишеля, имело очень серьезные результаты; поэтому, вместо предполагавшихся по нормам приличия разговоров-прелюдий о делах, здоровье и погоде, он решил сразу же перейти к сути дела. Мишель посмотрел на него долгим взглядом и, оглянувшись вокруг и убеждаясь, что их никто не может слышать, сказал:

– Это Кровь Дракона! Откуда она у тебя?

– Видишь ли, альтер камерад, я не могу рассказать тебе всего подробно, так как это связано с моей службой. Могу лишь сказать тебе, что из-за этой жидкости погибли несколько человек.

– Нет, дружище, тут ты как раз ошибаешься, – ответил ему Мишель.

Шмидт недоуменно посмотрел на него.

– Из-за этой жидкости погибли миллионы людей, причем – миллионы ни в чем не повинных людей!

Шмидт вспомнил папку, лежавшую на столе перед господином зихерхайтспрезидентом, – так вот что означали литеры «КД»! Все сходилось. Он посмотрел в печальные глаза своего друга и попросил его:

– Расскажи мне все, что ты об этом знаешь. К сожалению, я не могу тебе сейчас этого объяснить, но это важно не только для меня – это важно и для тебя, и для всех нас, для Империи, в конце концов, как бы банально это ни звучало.

Мишель внимательно взглянул в глаза своего старого друга и, помолчав с минуту, заговорил:

– Современной науке до настоящего времени точно не известны механизмы воздействия Крови Дракона на человеческое сознание. Более того, до конца не ясно, является ли эта жидкость веществом минерального или органического происхождения. Большинство исследователей, если эта фраза вообще-то приемлема к тому узкому кругу исследователей, кто занимался этой проблемой, считают, что Кровь является минералом горного, вулканического происхождения, в состав которого входят роданистые соединения и который стал жидкостью в результате таяния горных ледников. Впрочем, это не более чем предположение.

«По

крайней мере, это вполне соответствует маршруту этого Валери и его людей», – подумал Шмидт, но вслух этого, разумеется, не произнес.

– Алхимической науке издревле известны соединения, способные влиять на сознание и душевное состояние человека, – продолжил Мишель, – и они очень пристально изучаются, так как мы обоснованно предполагаем, что через воздействие этих веществ на человека можно достигнуть исцеления от многих болезней, сделать человека счастливым и в перспективе – бессмертным. В то же время действие Крови Дракона на сознание настолько отличается от эффектов других веществ, что практически невозможно отнести ее к той или иной известной группе. Посуди сам: настойка опийного мака успокаивает, создает временное ощущение блаженства и, затуманивая разум, – усыпляет. Зерна кофе и листья коки – напротив, повышают остроту восприятия и подавляют чувства усталости и сна, особенно – при совместном их использовании, однако – создают состояние, которое мы определяем как «скачку мыслей» – человек мыслит настолько быстро, что не в состоянии ухватиться ни за одну из идей, со свистом пролетающих через его мозг. Листья конопли и экстракты нескольких грибов вообще нарушают рассудок, делая поведение человека абсолютно иррациональным и неуправляемым. Ничто из перечисленного не свойственно Крови. Под ее воздействием разум человека остается как никогда ясным, настолько, что он в состоянии решать сложнейшие математические и технические задачи, что блестяще доказали ученые и оружейники Запада эпохи Мерсье. Эта жидкость укрепляет волю, подавляя, вероятнее всего, лишь отдельные уголки сознания, которые контролируют такие чувства, как гуманизм, широту восприятия противоположных мнений и личную ответственность за последствия своих поступков. В то же время особым свойством Крови следует признать длительность ее эффекта, часто сопоставимую с продолжительностью жизни человека вообще. Если опий, грибы и другие снадобья покидают организм человека через трое-пятеро суток и он в целом освобождается от их действия, хотя и не совсем без последствий, то наблюдение за военнопленными армии Мерсье (а мне ли рассказывать тебе, старый товарищ, что далеко не все военнопленные были после Большой Войны возвращены домой) показало, что практически все они до конца сохраняли фанатическую преданность своим «идеалам». Как видишь, с научной точки зрения в проблеме Крови Дракона вопросов гораздо больше, чем ответов.

– И все же, – продолжил Шмидт, не удовлетворившись полученной информацией, если вы, ученые, не знаете, что это за вещество, то, возможно, вы все-таки знаете, как оно действует?

– Ты прав, дружище! – печально усмехнулся Мишель. – О действии этой жидкости известно довольно много. Когда Запад избрал своим главнокомандующим и лидером маршала Мерсье, у него в голове уже крутилась идея великого похода на Восток. Для этого, впрочем, у него тогда не было ни достаточного количества денег, ни достаточной по численности и боеспособности армии, ни хорошего оружия. Все это ему предстояло создать за каких-нибудь пять-семь лет. Но один человек не в состоянии сделать все – для этого необходим был порыв целой нации, причем порыв одновременный и однонаправленный. Нацию необходимо было сплотить. Историки до настоящего времени спорят, кто стоял за Мерсье, и никак не могут прийти к единому мнению. Я, разумеется, тоже этого не знаю, но я абсолютно уверен в том, что этот кто-то был и именно он дал в руки маршала Кровь Дракона и научил ею пользоваться. В одном закрытом трактате по истории двадцатилетней давности, найденном мною в нашей университетской библиотеке, говорилось, что за маршалом стояла тайная религиозно-мистическая организация «Мэджи». Впрочем, это ведь тоже не более чем версия…

– «Мэджи» – а это на каком языке и что это означает? – переспросил крайне заинтригованный всем услышанным зихерхайтскапитан.

– Слово «Мэджи», скорее всего, – из языка древних вельтов, и означает оно «маги», что, согласись, созвучно нашему, потому что наше слово имеет то же происхождение; или, точнее – «волхвы».

Последняя фраза неприятно резанула по ушам Шмидта, однако он никак ее не прокомментировал. Вместо этого он спросил:

– Ты сказал, что они научили Мерсье пользоваться Кровью Дракона. Нельзя ли об этом поподробнее?

– Ну что ж, – задумчиво протянул Мишель, – это как раз более или менее известно. Каждый, кто выпил эту жидкость, становится необычайно восприимчив к харизматическим влияниям и тяготеет к объединению в группу.

– Только-то и всего? – не сдержавшись, недоуменно воскликнул Шмидт. – Ты хочешь сказать, что восприимчивость к харизме и тяготение к группировке превращают аморфное стадо обывателей в прекрасно вооруженную и обученную армию?! Извини, но при всем уважении к тебе мне в это трудно поверить.

– А ты не торопись с выводами и суждениями, это тебе, помнится, еще наш учитель метафизики добрый дядюшка Отто советовал, – мягко улыбнулся ему в ответ Мишель. Ведь что самое важное для любого человека?

– Ну для обывателя, наверное, важнее всего деньги? – неуверенно предположил зихерхайтскапитан.

– Это верно, но лишь отчасти, – ответил ему друг детства, в голосе которого все больше и больше звучали менторские профессорские интонации.

«Профессиональный рефлекс преподавателя университета», – подумал Шмидт. Это было именно то, что ему нужно, – спровоцировать своего друга на подробную лекцию на заданную тему, лишь изредка подправляя направление его мысли.