Чтение онлайн

Время течет неравномерно. Порой оно летит, как бурная весенняя река, а иногда капает редкими капельками. При этом совершенно справедливо, что его сравнивают с жидкостью – оно действительно течет, хотя порой и очень причудливо. Река-Время.

Эта минута показалась зихерхайтссержанту особенно долгой, но и она в конце концов прошла. Бойцы бесшумно спустились в сад, а их место на вершине изгороди заняли еще двое.

«Если бы хозяин имения имел какие-либо представления о том, что такое „безопасность“, он украсил бы свою ограду стальными шипами или, на худой конец, битым бутылочным стеклом», – подумал командир Специальной группы. Впрочем, он понимал это, в данной ситуации это бы все равно его не спасло.

Первая пара бойцов, проникших на территорию имения, маскируясь за кустами, уже приблизилась к парадному входу в особняк. Дверь особняка отворилась, и на порог вышел пожилой и рослый слуга, по виду и выправке – отставной вахмистр, одетый

в потертый камзол старомодного покроя, какой в этих краях в богатых имениях носят привратники. Слуга пошел по освещенной светом из открытой двери дорожке, ведущей к воротам. Он шел для того, чтобы проверить, заперты ли на ночь ворота, шел так, как он ходил несчетное количество раз до этого, каждый вечер в течение многих лет. Внезапно на дорожке перед ним появился человек, одетый во все черное, в ботинках с высоким берцем, в темном платке, повязанном поверх волос и с лицом, измазанным сажей. Слуга, отставной вахмистр, много лет прослуживший со своим хозяином в кавалерии и побывавший в разных переделках, скорее удивился, чем испугался, и решительно двинулся навстречу незваному гостю. Вернее было бы сказать – попытался двинуться. Сзади его рот был внезапно зажат чьей-то рукой, и последнее, что он почувствовал, покидая этот мир, была острая резкая боль по всей передней поверхности шеи – от левого до правого угла челюсти. Впрочем, сознание покинуло его настолько быстро, что и боль эта не стала по-настоящему сильной. Второй боец аккуратно, чтобы не нашуметь, уложил тело слуги на газонную траву, стараясь при этом не испачкаться кровью, все еще обильно льющейся из его шеи. Он не любил крови. Если бы перед ним был обыкновенный пехотинец средней комплекции, он просто свернул бы ему шею – аккуратно, бесшумно и чисто. Но старый отставной вахмистр был очень высоким и коренастым мужчиной, и боец из Специальной группы решил не рисковать.

Первый боец, осуществивший отвлекающий маневр, поднял над головой правую руку и выставил большой палец. Остальные, уже перебравшиеся через каменную изгородь бойцы устремились в дом.

В холле, у камина, сидел владелец имения. Он слегка раскачивался в кресле-качалке и курил свою трубку, с которой не расставался со времен службы. В помещении распространялся вкусный запах ароматного табака из Нового Света. Он спокойно повернул голову и посмотрел на ворвавшихся к нему бойцов Департамента Государственной Стражи.

– А, это уже вы? Что ж, молодцы, довольно скоро. Я ждал вас дня через два… – Он замолчал и стал снова рассматривать поленья, горевшие в камине.

Командир Специальной группы вышел вперед и громко сказал:

– Темник Сноу, вы арестованы за подготовку государственного переворота!

– Только-то и всего? – улыбнулся ему Сноу. С улицы раздался шум подъезжающих к дому карет…

Двумя часами позже, глубокой ночью, Сноу был доставлен во внутреннюю тюрьму Департамента Государственной Стражи. В комнате следователей двое сотрудников Департамента задали ему много формальных вопросов о его имени, фамилии, родственниках и многом другом. Все это, по справедливому предположению темника, они о нем и так знали, и он не счел нужным что-нибудь скрывать, лениво и чуть снисходительно отвечая на все их вопросы. Следователи, казалось, были довольны. Один из них, тот, который в ходе формального допроса всячески демонстрировал свое хорошее расположение к арестанту, повернулся и как бы невзначай спросил:

– Ну а где же списки организации?

– Какой организации? – с ироническим удивлением переспросил Сноу.

– Слушайте, бывший темник, не валяйте дурака! – тотчас заговорил другой. – Организации «Волхвы», которую вы возглавляете! И где бумаги, которые вам передал младший Зальцман?

– Боюсь, господа, мне вас нечем порадовать, – спокойно ответил им Сноу, – ни того ни другого у меня нет.

– Да, – сказал следователь, – во время обыска у вас ничего не найдено. Но мы знаем, что вы знаете, где эти бумаги. И вы знаете, что мы это узнаем. Не стройте иллюзий, бывший темник, – вы во внутренней тюрьме Департамента и отсюда никогда не выйдете. А перед тем, как вы отсюда не выйдете, вы все, поверьте мне, все нам расскажете. Есть люди слабые и сильные – да, это действительно так. Однако большое заблуждение думать, что слабые люди на допросах раскалываются, а сильные молчат. Слабые раскалываются в течение получаса, самые сильные – в течение двух недель. Мы все равно будем все знать.

– Хорошо, – ответил Сноу, – искренне желаю вам успеха. Спросите меня об этом завтра, сейчас я хочу спать.

Его отвели в одиночную камеру, тщательно перед этим обыскав, отобрав брючный ремень и кожаные шнурки от ботинок. Оставшись один, темник сел на койку, прислонившись спиной к холодной каменной стене, запрокинув назад голову и закрыв глаза. Видимо, у него осталось немного времени и он хотел поразмышлять о чем-то очень для него важном.

Через пять минут он снова открыл глаза.

«Все-таки Департамент уже не тот, – подумал он с грустной улыбкой, –

не тот, что при Максимусе IV. Нет той педантичности и профессионализма». Его время истекало, ему пора было уходить. Он с грустью подумал, что так и не увидит, чем же все это закончится. Впрочем, его отец ведь тоже не видел Победы, ради которой он отдал свою жизнь. Он сделал все, что мог, и ему не в чем было себя упрекать – Бог даст – другие докончат то, что он начал. Он взялся двумя пальцами за вторую сверху пуговицу камзола и стал аккуратно ее крутить, пока она не оторвалась и не легла в его ладонь. С виду это была обыкновенная медная пуговица, такая же, как и все остальные. Сняв с нее медную накладку, Сноу положил оловянное основание пуговицы в рот и стал ее разминать зубами. Вскоре серый порошок, заполнявший пуговицу изнутри, заполнил его рот горечью, язык тотчас занемел. Темник чуть поморщился и улыбнулся – он всегда улыбался, прощаясь…

Полусотник Валери был в великолепном расположении духа. Он со своими товарищами спускался по извивающейся горной дороге среди восточных склонов Северо-Западных гор. Задание, полученное от темника Сноу, было блестящим образом выполнено – он нашел указанное в старинной карте тайное место и забрал оттуда то, о чем его просил лидер тайной организации «Волхвы» – замечательного союза честных офицеров-патриотов, которому, по его глубокому убеждению, было суждено изменить путь его Родины. Выполнение этого задания оказалось весьма несложным и даже приятным занятием – в сущности, это была прогулка в горах в то время, когда погода крайне благоприятствует таким прогулкам – ветра не сильны, а солнце поздней весны щедро греет путника, но не палит и не обжигает его. Если бы Валери учился в другом заведении, например – в Академии Государственной Стражи или в Обители, он знал бы, что в данный момент его задание еще не выполнено и наполовину; однако логика кавалериста подсказывала ему, что победа уже одержана, и это наполняло его беззаботным весельем. Он даже попробовал насвистывать негромко какой-то незамысловатый мотивчик, однако вскоре прекратил это занятие, осознавая, что музыкальность никогда не относилась к числу его многочисленных талантов. За поворотом дороги должен был показаться хутор, стоявший в трех милях от Айзенвальда и встречавший всех путников, возвращавшихся с гор. Там жила большая крестьянская семья, которую Валери видел издалека по дороге в горы. Несколько человек разного возраста, женщин и мужчин, усердно трудились на картофельном поле, закладывая фундамент своего сельского благополучия на текущую зиму.

Дорога резко повернула влево, и из-за поворота всадники увидели тот же хутор, что и три дня назад. В середине его, на небольшой ровной площадке утоптанной земли, в десяти ярдах от проезжей дороги на земле, раскинув руки и глядя в небо, лежал мужчина лет сорока, одетый в простую крестьянскую рубаху серого грубого домотканого сукна, теперь уже не серую, а бурую от забрызгавшей ее крови. Над ним, плача навзрыд, склонилась миниатюрная хорошенькая девушка лет двадцати пяти, вероятнее всего – дочь раненого или убитого фермера. Из окон их дома валил густой белый дым. Несколько в стороне от дома, скорчившись и стоя на коленях, громко стонал худощавый парень. Всадники спешились. Девушка, подняв к ним свое заплаканное лицо, то ли застонала, то ли закричала, протяжно и жалобно:

– Дети, ради всего святого, в доме дети!..

Трое друзей-кавалеристов немедленно бросились к двери дома, оказавшейся запертой, и, подняв с земли валявшийся на ней чурбак длиной около двух ярдов, решительно принялись ее выбивать. Один из кавалеристов подошел к девушке, для того чтобы как-то ее успокоить и попытаться оказать помощь ее отцу, если он, конечно, еще жив. Валери на минуту замер около лошадей, пытаясь понять, что же здесь произошло и как еще можно помочь. В этот момент дверь, не выдержав ударов тарана, с треском повалилась.

«Странно, – подумалось Валери, – из двери горящего дома совсем не шел дым». Все, что произошло далее, показалось ему настолько скоротечным, что слилось в какую-то молниеносно меняющуюся и в то же время – почти застывшую в пространстве картину. Смертельно раненный хозяин хутора взмахнул рукой, и его товарищ, склонившийся над ним, беззвучно опустился на землю, слегка согнувшись и последним движением своих, уже не слушавшихся его рук схватившийся за рукоятку стилета, прошедшего через верхнюю часть живота и пронзившего сердце. Из дверного проема горящего дома раздались три выстрела, и кавалеристы, все еще державшие в руках бревно, рухнули на траву, так и не успев выхватить свое оружие. Из-за скотного двора выбегали бойцы Департамента Государственной Стражи – двое его товарищей, еще остававшиеся в живых, повернулись к ним и выхватили свои кавалерийские палаши; мушкеты оставались в седельных кобурах – таких близких и в то же время теперь безнадежно далеких. Бойцы Шмидта не были романтиками и не стали упражняться в фехтовании: передний ряд бегущих немедленно опустился на колено, а задние прицелились из мушкетов в положении «стоя».