Перелом
Шрифт:
– Я пришел… - начал он, - мне нужны… я имею в виду, что вы сказали, вначале, что мне полагается половина денег, заработанных на скачках… они все еще… мои?
– Конечно.
Он сглотнул.
– Я прошу прощения за свой приход. Но мне надо было прийти. Чтобы спросить у вас о деньгах.
– Можешь получить сейчас, - сказал я.
– Пошли в контору.
Я уж хотел повернуть обратно, но он не
– Нет. Я… не могу.
– Я пришлю тебе деньги в «Форбери», - предложил я.
Он кивнул:
– Благодарю вас.
– Есть у тебя какие-то планы?
– спросил я его. Тени на лице стали еще глубже.
– Нет.
Видно было простым глазом, как он собирает остатки былой решимости, чтобы задать мне вопрос. Вопрос, который терзал его:
– Когда меня уволят?
Нейл Гриффон точно был большой оригинал, как сказала Джилли.
– Тебя не собираются увольнять, - ответил я.
– У меня был разговор в Жокейском клубе, сегодня утром. Я убеждал их, что не следует лишать тебя лицензии из-за того, что твой отец сошел с ума, и они тоже встали на эту точку зрения. Конечно, тебе неприятно, что я сделал упор на болезнь твоего отца, но это все, что мне оставалось.
– А… - протянул он в замешательстве и затем осмысленно добавил: - Разве вы не рассказали им о Мунроке, Индиго… и о своем плече?
– Нет.
– Я не понимаю… почему?
– Не вижу смысла мстить тебе за то, что натворил твой отец.
– Но ведь… он только потому и затеял все это… в самом начале… потому что я попросил.
– Алессандро, - сказал я, - многие ли отцы способны на то, что сделал он? Какой отец дойдет до убийства, чтобы выполнить просьбу сына, которому захотелось скакать на Архангеле в Дерби?
После долгой паузы Алессандро сказал:
– Значит, он был сумасшедший. Он на самом деле сошел с ума.
Не слишком утешительно.
– Он болел, - сказал я.
– Он заразился после твоего рождения. Эта болезнь и проникла в его мозг.
– Значит я не?..
– Нет, - ответил я.
– Ты - нет. Ты не можешь ее унаследовать. Ты так же здоров, как все. Постараешься - станешь, кем захочешь.
– Кем захочу, - повторил он рассеянно. Он ушел глубоко в себя. Я не торопил его. Я ждал очень терпеливо, потому что от того, кем же он хочет стать, зависел исход игры.
–
Я постараюсь стать жокеем, - сказал он тихо.– Хорошим жокеем.
Я перевел дыхание.
– Ты имеешь право участвовать в скачках везде, где пожелаешь, - сказал я.
– В любой стране.
Алессандро смотрел на меня с совершенно новым выражением лица, без тени надменности. Этот мальчик совсем не был похож на того, кто приехал из Швейцарии три месяца назад, и это действительно был другой человек. Произошла переоценка ценностей, и тот мир, который он знал, пришел к концу.
Чтобы одолеть отца, я изменял сына. Изменял его сначала единственно для того, чтобы решить возникшую проблему, но позднее и потому также, что полученный результат того стоил. Отпустить его сейчас - вот это была бы потеря. И я выпалил:
– Можешь остаться в Роули-Лодж, если хочешь.
Что-то разлетелось вдребезги внутри него, как будто стекло разбили. Совершенно невозможная вещь, но я готов поклясться, что, когда Алессандро отвернулся, у него в глазах стояли слезы.
Он отошел на четыре шага и остановился.
– Ну?
– спросил я.
Он крутанулся. Слезы высохли, не пролившись, как бывает у малышей.
– В качестве кого?
– спросил он опасливо, боясь подвоха.
– Жокея нашей конюшни, - ответил я.
– Второго после Томми.
Он удалился еще на шесть шагов, весь как на пружинах.
– Иди сюда!
– позвал я.
– Что с завтрашним-то днем?
Он оглянулся и сказал на ходу:
– Я буду здесь к утренней проездке.
– Не приходи!
– крикнул я.
– Давай отоспись, поешь как следует, а сюда к одиннадцати. Мы летим в Честер.
– Честер?
– удивленно вскрикнул он, повернувшись и пятясь задом.
– А ты слыхал про Клип Клопа?
– орал я.
– Знаешь о нем?
– Да, - завопил он в ответ и залился неудержимым хохотом. Он убегал по дорожке, подпрыгивая, чуть не летя по воздуху, - как будто ему всего шесть лет.