Чтение онлайн

— Тебе здесь безопасно, — бросает он наконец. — Это всё, что тебе нужно знать.

— Безопасно от Лавицкого? Или от тебя? — я усмехаюсь, и этот звук режет воздух, как бритва. — Ты стёр меня, Тимур. Сделал призраком.

Теперь он смотрит. Прямо в зрачки. Тёмная бездна его глаз затягивает, парализует. В них нет раскаяния. Только холодная, расчётливая одержимость.

— Я сделал тебя невидимой для него, — его голос падает на октаву ниже, становясь опасным рокотом. — Арс не найдёт того, что не существует.

Он встаёт. Резко. Стул скрежещет по плитке — звук, от которого по коже бегут мурашки. Он обходит

стол, медленно, как хищник, загоняющий добычу в угол, и останавливается прямо за моей спиной. Его присутствие обжигает лопатки. Я не двигаюсь. Замерла, превратилась в камень, только сердце бьётся о рёбра, как сумасшедшая птица.

Его рука ложится мне на плечо. Тяжёлая, тёплая ладонь сжимает кожу через тонкую ткань сарафана. В этом жесте столько обладания, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты думаешь, я хочу тебя мучить? — шепчет он мне в самое ухо. Его дыхание шевелит выбившиеся пряди волос. — Нет, Карина. Я хочу тебя спасти. Даже если ради этого мне придётся вывернуть тебя наизнанку и перекроить по-своему. А платье... платье тебе больше не понадобится. Здесь тебе не перед кем дефилировать, — подкрепляет слова требовательными действиями, содрав к чёртовой матери с меня белый лоскут.

— Ты не спасаешь, — я нахожу в себе силы развернуться, сбрасывая его руку, и встаю, оказываясь лицом к лицу. — Ты присваиваешь. Помечаешь территорию. Но я не вещь, Тимур. И не твоя ручная тигрица.

Я вижу, как в его взгляде вспыхивает искра тёмная, первобытная. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до критической. Моя грудь в бюстгальтере касается его груди. Я чувствую, как под его кожей перекатываются мышцы. Вдавливается в соски, и никакие преграды не мешают живому жару, клеймить мою плоть. Распаривать естество и брызгать аромату возбуждения в рецепторы.

— Присваиваю, — переспрашивает он, и его рука вдруг взлетает вверх, пальцы жёстко перехватывают мой подбородок, заставляя смотреть вверх. — А разве не этого ты хотела.

— Неправда... — шепчу я, но голос прерывается. Ложь горчит на языке.

— Правда, — отрезает он. — Ты ненавидишь меня за то, что я единственный, кто может согнуть твою гордость. И ты обожаешь это. Обожаешь этот край, над которым мы оба стоим. Хватит выебываться, Змея, и строить из себя порядочную.

Его лицо склоняется ниже. Губы почти касаются моих, но он не целует. Он дразнит. Изводит. Испытывает на прочность мою ненависть и мою жажду.

— Мы невозможны, — повторяю я те слова, что гвоздями вбиты в мозг.

— Тем лучше, — выдыхает он прямо мне в рот. — Возможное не стоит того, чтобы ради него рвать жилы.

Он не выдерживает первым. Или это я подаюсь навстречу? Вспышка. Взрыв. Его губы накрывают мои грубо, жадно, со вкусом металла и мяты. Это не поцелуй, это захват заложников. Я вцепляюсь пальцами в его плечи, сжимаю ткань футболки так, что трещат швы. Хочу оттолкнуть — и притягиваю ближе. Хочу закричать — и стону ему в губы.

Страсть, замешенная на ярости, бьёт в голову, как чистый спирт. Мы сносим чашку со стола, она разлетается вдребезги о пол, но этот звук тонет в гуле нашей крови. Его руки повсюду. На моей талии, на бёдрах, сминают остатки одежды, ищут живую, горячую кожу.

В этот момент нет ни Виты в детской, ни потерянного Ваньки, ни Лавицкого, ни разрушенной жизни. Есть только этот рваный ритм, этот острый запах его кожи

и моё собственное безумие, окончательно сорвавшееся с цепи.

Я лечу в тартарары. И самое страшное. Мне больше не хочется цепляться за край.

Он отрывает меня от пола одним резким движением, как будто я ничего не вешу. Моя спина ударяется о холодную поверхность кухонного острова. Гранит леденит кожу сквозь тонкую ткань. Я задыхаюсь, но не от боли. Бешеный, животный восторг выжигает всё остальное.

— Ты думала, сможешь убежать? — его голос хрипит у меня в ухе, пока его руки обхаживают, раздирая кружевные ленты в лоскуты, — Ты думала, привезу тебя туда, где меня нет?

Я не отвечаю. Вцепляюсь ему в волосы, тяну, заставляя его поднять лицо. Хочу видеть его глаза в этот момент — эти тёмные, бездонные колодцы, в которых тонет всё, включая мой рассудок. В них нет нежности. Только голод. Тот самый, что пульсирует и во мне, разрывая изнутри.

— Я бы никогда с тобой, если бы у меня был выход, — выдыхаю я прямо ему в губы. И это не ложь. Это самая чистая правда, которую я когда-либо говорила.

Он усмехается коротко, беззвучно. Одними губами насмехается, срывая бюстгальтер, и холодный воздух кухни обжигает кожу.

— Знаю, — говорит он просто. И его рот находит мою грудь, зубы сжимают сосок не ласково, а с почти болезненной требовательностью.

Я выгибаюсь, стон застревает в горле. Вся моя кожа горит, каждый нерв оголён и кричит. Это не любовь. Война, доведённая до точки кипения, где уже не понять, где заканчивается борьба и начинается слияние.

Запускаю руки Северу под футболку. Трогаю в горячке шрамы на его теле старые, белые, рассказывающие истории, которых я никогда не узнаю. Мои пальцы скользят по ним, ощущая выпуклости ткани, и где-то в глубине сознания проносится мысль: мы оба изранены. Мы оба сломлены. И, возможно, только так. Прижигая раны друг друга этой адской страстью, мы можем хоть на минуту забыть, как это — истекать кровью в одиночку.

Он вгоняет в меня член резко, без предупреждения, заполняя собой всё пространство, всю пустоту, что копилась месяцами. Больно. Сладостно-больно. Я впиваюсь ногтями ему в спину, оставляя красные полосы, метки. Мои. Он мой в этот миг так же, как я его. В этом безумии нет хозяина и пленника. Есть только два тела, два духа, столкнувшихся в смертельной схватке, из которой никто не выйдет победителем.

Тимур движется внутри меня с яростной, неумолимой силой. Каждый толчок завоевание, обвинение, печать. Я принимаю их все, отвечая встречными движениями, пытаясь отвоевать хоть каплю контроля, хоть тень власти. Но её нет. Есть только этот водоворот, затягивающий нас обоих на дно.

Влажным взглядом цепляюсь за что-то на полу за осколки разбитой чашки. Белый фарфор, усеянный мелкими синими цветочками. Такой домашний, такой невинный. Абсурдность ситуации обрушивается на меня волной. Вот она, я голая, прижатая к кухонному столу мужчиной, который одновременно мой спаситель и тюремщик, а рядом валяются осколки посуды и спит мой ребёнок в соседней комнате.

И от этого абсурда что-то внутри лопается. Смех поднимается из глубины горла. Хриплый, истеричный, неуместный. Я смеюсь, а по щекам текут слёзы. Смеюсь над собой, над ним, над этой невозможной, уродливой, прекрасной катастрофой, в которую мы превратили наши жизни.