Чтение онлайн

Мы невозможны.

Приходится напоминать себе, принимаясь за готовку. Мелко шинкую говядину для бефстроганова не потому, что хочу есть. Безделье угнетает и по сотому кругу обдумывать, как именно Тимур решит сложную задачу, помеченную тремя звёздочками, невыносимо тяготит.

Лавицкому должно хватить доводов не затевать экспертизу. Тимур забрал ключи от моей машины. Я отдала украшения и платье, подготовленное для химчистки. Драгоценности собиралась заложить в ломбард и заиметь наличку. По сухим фактам лишилась всех путей отступления и способов связи. Телефон разлетелся под колёсами. Это первая мера, принятая для исчезновения. Арс вполне

волен отследить сигнал с любого гаджета.

Навевает уже знакомое ощущение. Лететь в тартарары.

Нож врезается в мясо с таким остервенением, что доска подскакивает. Каждый удар приобщаю к попытке разрубить эту невыносимую связь, которая тянется, между нами, как стальная проволока. Она впивается в горло, в грудь, в живот и чем сильнее я пытаюсь её порвать, тем глубже она входит в плоть.

Мы невозможны. Я повторяю это как мантру, но тело не верит. Оно помнит его прикосновения не ласковые. Властные, вынимающие из меня волю. Помнит, как он входил в меня, не спрашивая, а утверждая. Как его взгляд прожигал насквозь, выжигая всё лишнее, оставляя только голый, дрожащий стержень желания. И ненависти. Потому что нельзя хотеть того, кто тебя держит в клетке. Нельзя тосковать по тюремщику.

Сковорода шипит, когда я бросаю на раскалённое масло, лук. Запах поднимается едкий, резкий, щиплет глаза. Или это слёзы? Чёрт бы побрал эти слёзы. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, оставляя на коже запах лука и мяса. Примитивно. Животно. Как он. Как Тимур. Едкий и слезоточивый.

Он забрал всё. Оставил голую, беззащитную, как новорождённый зверёк, выброшенный из гнезда. И теперь я здесь, на его территории, готовлю ему еду, как хорошая, покорная... Нет. Не покорная. Соблюдающая договор.

Я мешаю соус, и ложка стучит о дно кастрюли с таким бешенством, что капли летят на плиту, шипят и испаряются. Страсть — это не только про объятия в постели. Это про ярость, что бурлит в крови, когда понимаешь, что другой человек стал твоим кислородом и твоим наказанием одновременно. Это про желание ударить его и тут же прижать к себе так сильно, чтобы кости хрустели. Это про то, как ненавидишь его за эту власть и обожаешь за ту же самую власть.

Вита тихо кряхтит в люльке. Этот звук возвращает меня на землю, в это стерильное пекло. Я подхожу, поправляю одеяло. Мои пальцы дрожат. От злости? От страха? От невыносимого желания, чтобы он сейчас вошёл в комнату, схватил меня за волосы и прижал к холодному фасаду холодильника, заставив забыть обо всём, кроме его дыхания на шее.

Мы невозможны.

Но эта невозможность горит во мне ярче любой разумной мысли. Она жжёт изнутри, как спирт на открытой ране. Сладко и невыносимо.

Я выключаю плиту. Бефстроганов готов. Он пахнет домом, которого у нас никогда не было. Пахнет иллюзией нормальности, которую он купил за свои деньги и мою свободу.

Стою посреди кухни, в этом храме современного дизайна, и чувствую себя дикарём, заброшенным в цивилизацию. Всё во мне кричит беги, дерись, умри, но не сдавайся. А другая часть, тёмная и влажная, шепчет: сдайся. Упади перед ним на колени. Позволь ему сделать с тобой всё, что захочет. Может, в этом рабстве найдётся капля того безумного покоя, которого ты ищешь с тех пор, как всё пошло под откос.

Переломы и метания даются нелегко. Занимаюсь дочуркой и навожу свои порядки до самого вечера. Купаю Виту, развожу в бутылочку смесь с пробиотиками и укладываю в кровать, сместив завалы игрушек в корзину. Комплекты постельного нахожу в шкафу. Всё новое,

поэтому проглаживаю утюгом, оборудовав себе на тумбе гладильный островок.

Вита досасывает молочко, засыпая под мою колыбельную.

Чувствую его присутствие спиной. Тяжёлое, плотное, скрупулёзно отбирающее пространство и свободу дышать. Север бесшумно проник, но дальше порога не проходит.

Встаю потихоньку, не тревожа малютку. Мастерю из одеяла рулон, выкладывая бортиком, только потом крадусь на носочках из спальни.

Тимур идёт за мной на кухню.

— Вкусно пахнет, — Голос, сжатый до шёпота. Чудится, что нутро моё вспахивает или как минимум лупит мощнейший заряд. Залп тяжёлой артиллерии, минуя рёбра, разносит глупо дрогнувшее сердце. С разлёта ударяется в горло, чтобы затем камнем бухнуться в желудок и обеспечить несварение.

— Что ты сделал? — спрашиваю и, разметавшись прозрением, не оборачиваюсь.

Стою, упираясь ладонями в столешницу, и жду. Жду, что он сделает. Подойдёт. Коснётся. Скажет что-то, что сорвёт последние предохранители.

Но он просто проходит мимо, открывает холодильник, достаёт бутылку воды. Пьёт прямо из горлышка, запрокинув голову. Вижу движение его кадыка, напряжение мышц шеи. Хочу впиться в это место зубами. Оставить метку. Свою. Пылкое багровое пятно, поверх чернильных рисунков.

— Стёр Карину Мятеж, — Север ставит бутылку на стол. К блюду не притрагивается, — Тёлка очень похожая на тебя не справилась с управлением и улетела в кювет. Машина сгорела. Тело тоже. Опознавать будет нечего.

Медленно поворачиваюсь. Наши взгляды встречаются. Две пары в унисон точных выстрелов. Без страхов и упрёков, целимся друг в друга. Тимур меня убивает. Я его мелко царапаю по касательной, не задев ничего важного. Он смотрит со звериной иронией. Само по себе обидно не врезать по демонической ухмылке.

— Быстро ты, — берусь за голову. Дальше истерика долбит. Я не хочу знать. Вдаваться не хочу в детали, кто перенял мою участь, — Тимур, скажи пожалуйста, что она уже была мертва, — на мгновение сомкнув веки, прогоняю весь ужас. Себе я противна и оправданий не подобрать.

До смешного карикатурно держусь на плаву, осознавая дикость.

— Была. Была твоей нянькой, между прочим. И я её не убивал.

Клетка моего тела напряжена, готова либо к бою, либо к падению.

И я сажусь. Не потому, что покорилась. Потому что в этом противостоянии, в этой немой дуэли, есть своя, извращённая страсть. И я не могу от неё отказаться. Даже если она сожжёт меня дотла.

Он садится напротив. Тишина, между нами, не мирная — она давит на перепонки, как глубина в несколько сотен метров. Тимур ест молча, сосредоточенно, орудуя вилкой так, будто это не ужин, а очередной этап зачистки территории. Я смотрю на его пальцы — длинные, сильные, уверенные. Те самые пальцы, что ломали мой телефон и также легко могут сломать мой хребет. Или довести до исступления одним касанием.

В горле застревает ком. Бефстроганов на вид кажется безвкусным месивом, хотя я чувствую аромат специй и подача на плоской квадратной тарелке, смотрится на зависть мишленовским поварам аппетитно.

— Почему здесь? — выплёвываю я вопрос, когда тишина становится физически невыносимой. — Зачем этот дом? Зачем эти детские? Ты играешь в семью, Тимур? Или это декорации для нового вида пыток?

Он не поднимает взгляда. Тщательно прожёвывает кусок мяса, отпивает воды. Каждое его движение превращается выверенный акт садизма над моим терпением.