Оскол
Шрифт:
Где-то рядом Мальцев сыпал проклятьями в сторону "плутоновского" командира.
– Горииванов, где конденсаторы?
– доносилось через перебранку его возмущение.
– Ты на меня не спихивай, ити его мать! Все снаряжение и карты обеспечивает твоя бригада!
Долго они еще спорили, а потом порезанный шрамами майор Горииванов, подозвал меня:
– Ты здесь поосторожней. Где скажу "беги" или "стой" - исполняй сразу. Иначе амба. Мальцева тоже слушай, его подопечные еще хуже моих будут.
Что он бормочет, какие подопечные? Не, надо чесать подальше отсюда. На воздух, к свету, к людям.
– Товарищ майор, тогда мы лучше поверху пойдем,
– Не успеете. А что будет за опоздание - сам знаешь.
– Да не знаю я! И вообще...
– Старлей, ты пакет вскрыл?
– Да это не мой пакет!
– Отставить!.. Так что, ты давай. Действуй. А я тебя коротким путем доставлю на место.
Майор двигал своим заштопанным, как на обложке романа писателя-мракобеса М. Шелли, лицом и подумалось: с чего у Горииванова и у "гопника" морды кривые? Майор порезан, сявка пожжен. И что интересно: оба знакомы, как говорится, до боли.
* Невская Дубровка - плацдарм на левом берегу Невы, где шли ожесточенные бои до осени 1942г.
Я немного успокоился, хоть и странно здесь. Майор говорит загадками, Мальцев торочит к поясу железную маску, какие надевают голкиперы женских команд по хоккею, "молодой и веселый" Волхов вытащил пучок цветных проводков и напряженно водит колесики на своем адском ящичке. Только двое из этой компании занимались нормальным делом: гориивановские амбалы вспоминали 1927 год, когда Ленгубсовет физкультуры отменил бокс.
Разные происшествия случались в патруле. Приходилось сидеть в пустынном Александровском парке, ожидая немецкий десант, отбивать налеты на магазины и хлебные ларьки, ловить шпионов-ракетчиков, вывозить пацанов из фэзэушной амбулатории - все они померзли, и мы грузили их трупы, как дрова. Пару месяцев в патруле зимой 41-го - и оставшиеся годы можешь провести в дурдоме на Пряжке. Приходилось даже катать морские мины у побережья, а теперь вот в городской коллектор занесло.
Хорошее место: сырость, гниль, темно, и еще, наверное, крысы. "Гопник", кстати, назвал огнеметчиков "крысодавами" - занятный факт.
До войны эти звери добавляли хлопот местным жителям. Помню, были какие-то байки про крысиного барона и набеги крыс на амбары - там они сжирали все, что можно и отправлялись к Неве, покрывая склоны серым ковром. Интересно, бродят они здесь или все уже вошли в рацион, вслед за псами и воронами?
Пока командиры совещались, я клацал фонариком, изучая незнакомое место. Плесень, кирпич и грязь. Стены в трещинах, уходящих в боковой тоннель - слепой и короткий, построенный вкрай бестолково: он заканчивался трухлявой дверью с небольшой эмалевой жестянкой. Даже заглянувший сюда Мальцев не ответил, что это за каменный мешок.
– Сколько ходили мимо, а ни разу не видели. Это, наверное, старый пикет - у нас другие литеры, - он шумно затопал обратно и крикнул в темноту:
– Горииванов! Глянь сюда, охранный пикет нашли.
Майор что-то буркнул и подошел, толкая перед собой Костю.
– Смотри, Волхов, это самый настоящий пост царской сторожевой линии. Можешь замерить, глаз даю, не больше двух "дэ" будет.
– А чего ты так уверен?
– скривился тот, щелкая хромированным колесиком.
– По-твоему, жандармы лучше нас работали?
Горииванов пожал плечами.
– Жандармы или нет, а двести лет опыта чего-то стоят.
Он поднес горящую спичку к битой эмали.
– Гарда и болотники, одиночные, со стороны Александро-Невской лавры. О! А это что?
Подошедший
сзади Мальцев долго разглядывал перечеркнутый круг с маленькими буквами и звонко щелкнул ногтем по жестянке.– Это серьезная вещь. Большая синодальная печать.
Сзади кто-то засмеялся:
– А зачем евреям подземная синагога!
Мальцев на удивление спокойно заметил:
– Ты, Ерохин, наглый и глупый. И если тебе повезет запомнить слово, в котором больше пяти букв, старайся ухватить его смысл. Синодальный - значит относящийся к синоду, высшему органу русского православия... Все, братцы, - капитан развел руками, - через тридцать минут мы должны будем развернуться под сотым домом.
Впереди шла двойка "плутоновцев", потом Костя со своей "шарманкой", мы с Лиходеем за ними, а замыкал шествие "гопник". Горииванов и Мальцев постоянного места в колонне не имели, находясь в движении между парами.
Изредка Волхов останавливался, поднимая руку. Тогда все приседали, а Костя цеплял на голову черные наушники и водил перед собой искрящейся штуковиной.
Все это было чертовски занятно, только я никак не мог сориентироваться в мешанине "входящих данных". Приборы, тоннели, жестянки с церковными печатями имели для наших сопровождающих какое-то немалое значение. Я лишь двигался в общем русле, полагая, что все разъяснится по ходу пьесы. А вдруг, не приведи господь, придется действовать. Добра от этого будет не больше, чем, если бы посадили меня в штурманское кресло "братской могилы"*, велев прокладывать курс. Вдобавок устав обязывал искать во всех точках несения службы (и в подземных коммуникациях) следы пребывания организованных преступных групп.
Место, где обнаружились такие следы, выплыло кроваво-кирпичным углом через триста метров. Приемник ливневой канализации. Большой и сильно загаженный. Что-то блеснуло в куче хлама, и я вытащил медный портсигар. Лиходей тоже стал копаться в мусоре, но последующий улов не обнадежил. Попалась рваная калоша с красным треугольником, велосипедный обод и ходики. Порывшись, нашли еще цепочку с гирькой. Костя Волхов зачем-то подергал железную скобу в стене и смачно плюнул. Лиходей изучал содержимое портсигара.
– "Борцы", - хмыкнул он, высыпая на ладонь табачное крошево.
– Довоенные. Прессовки нет, коры нет, хмеля и стружки нет. Бумага папиросная. Сто процентов довоенные, не наш клиент.
Подошел Мальцев.
– Ну, что нарыли, пинкертоны? Улика номер двести пять, таинственный курильщик из подземелья?
А Горииванов ничего не сказал, ожидая пояснений.
– Давняя потеря, - Лиходей помял сырую гильзу, - года два уж, медяшка окислилась.
Я подумал, что Лиходей здесь очень кстати. Раньше он был сержантом милиции и служил участковым надзирателем (в середине тридцатых переименованных в инспекторов) где-то на острове Трудящихся. Из органов его поперли в сороковом, когда некий ретивый политотделец выявил несходство в анкетах разных годов. В той части личного дела, что дали мне на просмотр, я узнал, что был у него брат Василий, служивший до революции на Кавказском фронте в корпусе генерала Баратова. Лиходей писал во всех документах, что погиб Василий под Хамаданом в 1916-м году. После воссоединения Прибалтики на белоофицерском кладбище обнаружилась табличка "Лиходей В.П. Артиллерии поручикъ 1892 - 1920". И хотя Лиходей С.П. ничего не знал о Лиходее В.П. с октября семнадцатого, ему поставили диагноз "политическая близорукость" и уволили без выходного пособия.