Оскол
Шрифт:
– Wenn Sie Leben wollen nenne die Namen der Kommandeure!
По-немецки - это чтоб сильнее по психике. Конечно, ее не в фатерлянде рожали, но пусть боится.
– Эа-х-ммм-уу!
О! Говорить хочет! Наверное, испугалась, что за немку ее принял. Дура. Я отпустил волосы, иначе напряженные мышцы держали бы нижнюю челюсть, и прислушался к истеричному воплю.
– Я русская! Рус! Рюсс!
Тварь совсем обезумела. Да ей в сотни раз хуже русской быть сейчас!
– На фашистов работаешь, шлюха?! Отвечай! Убивала советских бойцов подлой рукой?! Отвечай, погань!
Не давая вражине открыть рот, я окунул ее в грязную кашицу, весьма кстати
– Говори правду!
Дав хлебнуть кислорода, я снова опрокинул ее голову.
– Будешь молчать, жизни лишу!
Подождав, когда она засосет вместе с воздухом дерьмо, я заорал:
– Убью, сволочь!
– и выстрелил в пол возле ее ноги, чтобы пуля не зацепила, а только обожгла.
Затем упер ствол "ТТ" ей в глаз и посмотрел в другой. И увидел только зрачок. Огромный и судорожно пульсирующий. Он метался, дикий и черный, пытаясь ухватить и мое лицо, и пистолет, и еще что-то, видимое только ему. Это был взгляд существа, превращенного в скота. Мной превращенного. И если она сейчас не расколется, значит, я ошибся и придется отвечать.
– Именем Советской Родины, - голосу мне удалось придать звон холодной стали.
– За измену и предательство, - щелкнул затвор, и белёсую прорвало, как гнилой нарыв: - Я скажу! Я никого не убивала! Никого! Он заставил меня!
Ствол упирался в переносицу, и так хотелось нажать на курок, так хотелось... Оттого и последнее "приговариваю тебя к расстрелу" звучало по-настоящему. А все задуманное поначалу как психодавление на "обьект" было чем-то переходящим в сомнение.
Может, в самом деле, долбануть ей между глаз? Кто-то злой беспрестанно толкал под руку, чтобы я нажал на крючок "ТТ". Ну, зачем здесь эта худая гадина с кривыми ногами? В ствол зекает. Шмальнуть бы в лобешник ей.
Донесся какой-то крик.
Почему я не могу убить ее просто так? Откуда эти сомнения?..
Убить невиновного - это грех. Совершивший его переходит на темную сторону. Первый шаг легок, но потом тебя несет с горы, бросая на камни, пока не разобьет. Зато на светлой стороне не испытаешь упоения от полета вниз. Светлый путь тяжел и труден, как восхождение. Я не хочу идти наверх. Я у с т а л. Я просто устал. Я просто хочу убить эту суку. Просто нажать на спусковой крючок. Это очень просто, но я не могу. Они приковали мои руки цепями - все эти учителя и воспитатели. Эти бесконечные Дяди Вани и Тети Маши, знающие "что такое хорошо и что такое плохо". Бумажные рыцари из детских книг держат меня и не пускают туда, где легко. Из-за них я не могу разнести башку этой суке - так меня учили. Надо о чем-то говорить с белобрысой. Она враг, но убить ее нельзя. Она враг, но я должен стоять рядом, дыша ее запахом. Почему она смердит, как выгребная яма?
Вонь ударила в голову, помогая сбросить оцепенение. Пару секунд я тупо глядел на исходящую тихим завыванием блондинку. Ее ноги совершали беспрестанные загребные движения, и еще по ним текло что-то.
Вот чёрт, красавица просто обдулась. Обернувшись, я увидел замороженное лицо ефрейтора.
– Лиходей, возьми ведро воды где-нибудь.
Он мелко потряс головой и пулей устремился во двор. На середине лестницы ефрейтор остановился, в полупоклоне отдал честь и еще быстрей понесся наружу.
Все, что было нужно, я выяснил минуты за четыре. Звали деваху Наташа Мандрусева. Жила себе Наташа до войны в райцентре, в семье начальника ОРСа*, и горя не знала, пока не свезли папу в дом с решетками
за растрату. После прихода оккупантов имела связи с немецкими офицерами. Сотрудничала с гестапо, выдала еврейскую семью. Тех, ясное дело, казнили, а Мандрусеву занесли в картотеку "Добровольных помощников Рейха". В городе она с марта месяца. В группе еще двое. Командир - немец, эмигрант семнадцатого года. Хромой - барыжник с Андреевского рынка - на фронте никогда не был, убил демобилизованного красноармейца, завладев его документами и наградой. Основная задача группы - это слухи, провокации, пораженческая волна. Балуются ракетами, но редко и по строгому плану, и еще листовки. Так, есть у них какая-то "Доктор Маша" - связная либо координатор, - работает в сануправлении. Словесный портрет шпионка дала толковый, так что поймать Машу можно будет.Когда я вышел из парадного и сделал первую смачную затяжку, обратился ко мне Петя Рузайкин:
– Товарищ командир, а она что - взаправду фашистская агентша?
Петю привезли из-за далекой от линии фронта Волги, и для него внове был человек, с которым ты, может, ехал вчера в одном трамвае, а он - лазутчик вражеский, про каких пишут книги и снимают кинокартины.
– Как же так... Она ведь наш человек, советский... То есть, я хочу сказать здесь выросла. Почему она тогда за немцев?
Рябое лицо Рузайкина не выражало сурового презрения и волевой решимости. Он скорее походил на деревенского политинформатора, узнавшего, что его сестра путается ночами с Ванькой-трактористом на колхозном току.
– Вы спрашивайте ее, товарищ старший лейтенант, спрашивайте.
– Это пусть ее особотдел спрашивает. Ему за это сахар дают сверх пайка. Мы поймали и сдали куда положено.
– А я тоже могу... например, заметку в стенгазету сделать. В школе редактором был. Мы даже одного врага народа разоблачили!
– Какого врага?
– Скрытого. Он скрывал подлую сущность под личиной педагога истории.
– И как вы его разоблачили?
Петя счастливо заулыбался:
– Один из кружковцев опознал его на фотографии. Там Дмитрий Иванович был в погонах прапорщика. Да еще с царским крестом.
Подошел освободившийся Лунин и понимающе закивал.
– Я тоже помню, дедушка попался один перед войной. Пролетария все корчил из себя. Книжка у него изотовская**, а как портфель вскрыли - куда там Леньке Пантелею.
* ОРС - отдел рабочего снабжения. Организация, занимавшаяся обустройством быта советских индустриальных рабочих.
** Изотовская книжка - удостоверение, выдаваемое ударникам тяжелой промышленности. Названа по имени передового шахтера Никиты Изотова. Давала ряд льгот.
Деньги, номерные облигации, денежно-вещевые билеты. И все фальшивое...
Участковый замолчал, а я спросил Петю:
– Как же вы добыли карточку, выкрали тайным взломом?
– Почему тайно?
– удивился Рузайкин.
– Дмитрий Иванович занятия кружка у себя дома проводил иногда, там и подсмотрели в альбоме.
Во, детки! Хорошо, что не довелось мне учительствовать в заведениях Наркомпроса тамошних краев... Чтоб завершить аккорд спросил у разоблачителя:
– Ну и сколько лет твоему Дмитрию Ивановичу дали?
Петя опустил плечи.
– Ничего не дали, только из школы выгнали.
– Стало быть, невиновен оказался?
– Ну да.
– А чего тогда вы, сволочи, на советского гражданина поклеп возвели?
– Да какой он советский, товарищ старший лейтенант! Самодержавный офицер, а туда же, в госучреждение!