Чтение онлайн

– Помолись, Прохор, за всех убиенных тобою…, – невозмутимо продолжал проповедь голос, – обиженных и обманутых… За Павла, оставившего двоих сирот… За братьев Александра и Сергея, за мать их, не пережившую трагедии…

Заточённый часто задышал открытым ртом и начал тихо постанывать.

–…За Алексея, оставившего любимую девушку, так мечтавшую родить ему сына… За зверски замученного тобой Рената…

Картины не такого уж далёкого прошлого с саднящим душу укором проносились в голове. Он вспомнил, как прямо в машине упомянутого Алексея в посадках у дороги он резал ножом горло бывшего кента за якобы измену братве и утаённую незначительную сумму, вовремя не отданную в общак. Как тот хрипел, пытаясь вырваться из рук удерживающего его напарника Прони. Как этот напарник, наглотавшись

крови, бившей фонтаном из располосованной от уха до уха шеи, гоготал в исступлённом диком восторге и призывал Проню присоединиться к акту вампиризма. И Проня присоединился. Он вкушал кровь только что зарезанного приятеля, ловя раскрытым ртом пульсирующую и слабеющую струйку, а потом кричал, как зверь, в победоносном раже… Другой – Ренат, гордый боец из чужестранной группировки, не издавший ни звука, а только дерзко и с ненавистью смотревший в глаза истязающего его Прони. Он смотрел, не мигая, когда немецкий ржавый штык медленно пронзил его живот. Он продолжал смотреть даже тогда, когда придя в неистовство от плевка в своё лицо, Проня отсёк Ренату его мужское достоинство и пытался запихнуть ему в рот. А когда тот сжал зубы, они были выбиты ударом монтировки. Только после этого гордый боевик потерял сознание. А не угомонившийся на этом Проня всё кромсал и кромсал истерзанное тело, подвешенное за крючья в лучших традициях скорсезевских фильмов… Как он тогда гордился своими «подвигами», держа в страхе подчинённую себе братву!…

– А-а-а!… – вырвался из груди крик. – Господи, помилуй, господи, помилуй, господи…

Женский голос замолчал. Распятый сталактитами бандит прислушался к тишине и снова затараторил:

– Господи, помилуй и прости, господи…

Тишина теперь воистину была гробовой. Прошло несколько минут.

Хнычущий, стонущий и причитающий Прохор Заварзин вдруг увидел, как с самого дальнего конца коридора начали с грохотом и хрустом ломаться столбы и обваливаться потолки. Свет ярким снопом ударил откуда-то сзади. Мощный, как от прожектора, луч осветил зловещую картину рушащейся и катастрофически уменьшающейся пещеры. Вот уже полетели обломки к ногам, лицо секли мелкие осколки. Проня затрясся и, обезумев от ужаса, судорожно вытянулся в струну наперекор естеству. По лицу потекла кровь из пробитой головы. Кататоническая судорога больше не отпускала, хруст в черепе от вонзившейся в кость сосульки слился с грохотом приблизившегося обвала.

В самое ухо всё тот же певучий голос произнёс последнее:

– Иди с миром, Прохор…

…Неведомая сила швырнула его на кровать в собственном пустынном доме, голова несколько раз подпрыгнула на высокой пуховой подушке. Ноги и руки оставались какое-то время в каменном напряжении. Расширенные глаза уставились в потолок. По лицу, размывая кровь и угольную грязь, потекли слёзы, которых Проня никогда не знал. Но помнил маленький мальчик по имени Проша.

– Я больше не буду, мамочка, не буду… Не бейте меня…

Пока Марина отсутствовала, вжившись в роль и сконцентрировавшись всецело только на Прохоре Заварзине, Серж наблюдал за событиями и нервно покусывал ногти. Но пришлось отвлечься. По открытому эсвэ-каналу прозвучал робкий голос Бабика из парной:

– Карабас.

Он давно уже помылся и полностью привёл себя в порядок, даже причесал торчащие ёжиком волосы. Было жарко и душно. Сильно болел язык и ломило суставы. Но облегчение пришло неземное.

Сидя на каменном топчане, Бабиченко никак не мог решиться позвать таинственного человека, ходящего через стены. И вообще он чувствовал себя как-то странно, словно был опоен неизвестным дурманом. Против всякой логики сердце испытывало тихую радость и предвкушение чего-то хорошего. Смутные ассоциации из далекого детства приятно волновали душу и никак не хотели выплыть из памяти. Минут пятнадцать он сидел, пока наконец не решился тихо произнести «Карабас».

Перед ним возник всё тот же человек, вновь заставив Бабика вздрогнуть.

– Помылся? – ровным будничным голосом спросил Карабас, кого-то напоминающий своим лицом.

– Да, спасибо.

–

Тогда пошли, – Полеха поднял руку и положил ладонь на голову узника Крипты, тот немного вжал её в плечи, – закрой глаза.

Бабик послушно закрыл. Душный горячий воздух сменился приятной прохладой.

– Глаза можешь открыть. Вот тебе чистые простыни, подушка и одеяло. Вода в бутылке. Есть ты пока не сможешь, но, если сильно проголодаешься, попей молока. Или сока. Всё найдёшь в тумбочке. Туалет вон за той аркой. Свет совсем тушить не буду, оставлю подсветку.

Тут же выключился круглый плафон в центре сводчатого потолка, а вместо него зажглось множество мерцающих звёздочек, создавая иллюзию летнего неба.

– Всё. Спать, думать и поправляться.

Серж повернулся и вышел.

Небольшая комната, может, 3 на 4 метра, вся была сделана из тёплого серого мрамора. Полированные полы и сводчатые стены с потолком. Двери отсутствовали, лишь два арочных проёма – один побольше, куда ушёл человек, и с противоположной стороны другой, поменьше. За ним размещалась маленькая уборная с мраморным унитазом и ручкой над ним в виде человеческой ладони. Рядом – умывальник тюльпаном. Вместо крана из стены торчала голова лебедя с красиво изогнутой шеей. При лёгком поднятии головы шла вода.

Бабик постелил простыню на чистый матрац, аккуратно заправил её, положил подушку и лёг. Было тепло и уютно. Он закрыл глаза и прерывисто вздохнул.

Марина вернулась. Точнее, она открыла глаза, сидя на диване. Серж располагался в кресле напротив и с улыбкой смотрел на «воспитательницу».

– Как там наш подопечный? – первым делом спросила она.

– Спит, наверное. Всё будет хорошо.

– И с этим тоже. Я уверена. Интересно, как построятся их дальнейшие взаимоотношения?

– Посмотрим.

Марина зевнула и поёжилась.

– Спать хочу, устала.

Сергей подсел к ней на диван и поцеловал свою любимую в губы. Поцелуй был долгим и сладким. Девушка отстранилась от возлюбленного, посмотрела ему в глаза и сказала:

– Я беременная, мой котик.

– А я знаю, киска. И очень счастлив. Я люблю тебя, моя голубушка. Больше жизни своей.

Марина прижалась к могучей груди и вздохнула, испытывая безмерное счастье.

Иллюминация зала медленно начала затухать. Все двери, ведущие в город, заблокировались хитроумными запорами.

8. Ночью Марина проснулась с тревожным чувством.

– Серёжа, – потрясла она мужа за плечо. Он тут же проснулся.

– Что случилось?

– Нехорошо мне как-то, тревожно.

Полеха вскочил, ещё слабо соображая и с трудом отходя ото сна.

– Котик, да ты подожди, может, мне приснилось что, – девушка тёрла лицо, тоже приходя в себя и пытаясь определить причину беспокойства. – Что же это мне… Так! Бабик! Бегом!

Оба не успели предпринять каких-либо традиционных в этом случае для простого человека действий, как оказались в каморке Бабика.

Он с посиневшим лицом и туго затянувшейся на шее удавкой из скрученного лоскута простыни висел на спинке кровати.

– Удушился, – выдохнула в ужасе Марина.

Вспыхнул свет, зажжённый мысленной командой Сержа. Сильные руки подхватили ещё тёплое тело… Марина, используя возникшую слабину, развязала узел и скинула петлю с шеи.

– Что ж ты, дружочек, поторопился-то так? – приговаривал Серж, укладывая Бабика на кровать. Правая рука поднывала, и это могло означать только одно: людям, не желающим чужой смерти, жуки стремились помочь. Полеха погладил лицо разбойника, погладил шею, волосы, плечи…

– Ну, давай, дружок, давай. Рано ты это затеял…

Вода в бутылке оставалась нетронутой, тумбочку никто не открывал. Что же случилось в голове этого несчастного за те несколько часов, которые хозяева Крипты спали. Часы показывали 3 часа ночи.

Сиплый вдох резким толчком оповестил о возвращении жизни. Теперь уже Марина сидела на корточках рядом с кроватью и гладила по голове ожившего.

Бабик минут пятнадцать приходил в себя, пока не открыл глаза, часто моргая от яркого света. Полеха пригасил освещённость.