Незваные...
Шрифт:
Марина вопросительно посмотрела на Сержа, но он покачал головой: «Рано». Ей не были понятны пока намерения партнёра – остановить человека в последний момент перед выстрелом, убрать его по классической схеме в одну из камер Крипты или обеспечить исчезновение «объекта», оказавшегося на мушке…
К банку плавно подкатил чёрный автомобиль, кажется, «Мерседес»-седан с тонированными стёклами. Из неё выскочили четверо в тёмных костюмах и окружили машину. Один распахнул заднюю дверцу. Никто не выходил. Ждали того, кто выйдет из банка. Зеркальные створки двери разошлись в сторону, из них вывалили трое секьюрити в таких же одинаковых классических костюмах, выстроились по бокам. Четвертый шёл спиной, заслоняя собою человека с лоснящейся лысиной, в белой рубашке и галстуке. Перекрестие мощного прицела застыло точно в середине
Марина настолько увлеклась созерцанием сцены через оптику киллера, что не видела действий Сержа. Он сидел рядом со снайпером, которого несколько секунд назад окутал капсулой. Тот только немного дрогнул и левой рукой провёл по голове, словно отогоняя муху или смахивая паутину. Характерные ощущения в момент возникновения платформы им были восприняты как некий секундный дискомфорт. А то, что ветер исчез, так это хорошо. Можно не делать корректировку выстрела.
Полеха отскочил в сторону, и палец в чёрной перчатке нажал на спусковой крючок. Закрытая вместе с человеком в невидимое непробиваемое поле капсулы винтовка распределила силу порохового заряда равномерно по всему стволу, и он разорвался. Сильнейшая отдача выбила и раздробила плечо киллера. Пороховые газы обожгли лицо и руки. Надо отдать должное профессионалу. Он не даже не вскрикнул, а только катался по поверхности крыши и стонал, скрипя зубами. Капсулы уже не было. Хлопок от разорвавшегося оружия донёсся до дверей банка. Лысого человека не было, «Мерседес» вместе с ним уже выехал на проспект и, повернув, стремительно набрал скорость. Чёрный джип следовал чуть сзади. Четверо охранников с пистолетами в руках рассыпались по площадке и переговаривались по рациям. Один из них звонил по мобильнику. Все озирали окна и крышу дома, на которой корчился от боли проваливший задание стрелок. Конечно, он был невидим снизу.
– Кто заказчик? – раздался голос Полехи у него над головой. Человек встрепенулся, забыв на мгновенье о боли, и слезящимися глазами обвёл округу. – Не отвлекайся, иначе полетишь вниз. Кто заказчик? – голос уже прозвучал прямо в ушах.
– Бл…ь, – засипел он, – отвалите…, – и попытался кинуться в сторону двери, откуда вышел на крышу. Подошвы беспомощно заскользили, как обмазанные киселём. Невидимая сила закружила его на месте и выпрямила тело в струну, заворачивая в прозрачную пленку-упаковку. Словно обмотанный с ног до головы скотчем, человек издал стонущий звук и впал в состояние панического ужаса. Он поднялся в воздух, перевернулся и повис вниз головой, касаясь кончиками кроссовок края парапета.
Один из охранников увидел странную картину и, привлекая внимание остальных, удивленно поднёс к глазам бинокль. Двое кинулись через дорогу, явно намереваясь подняться на крышу шестнадцатиэтажки.
– Кто заказчик? – не унимался голос.
– Проня… Проня заказчик. Не надо, всё, хватит! – взмолился он.
– Тебя убьют, ты знаешь об этом?
– Хватит… Господи! – уже почти плачущим голосом взмолился перепуганный киллер.
На крышу с пистолетами наперевес выскочили двое, но кроме странно-жутким образом разорванной снайперской винтовки СВД калибра 7,62 они ничего не нашли.
…Продолжая причитать: «Не надо, Господи, хватит…», человек с залысинами корчился уже на полированной базальтовой глади в кромешной темноте.
– Слушай внимательно, Вениамин, – женский голос, строгий и вместе с тем немного грустный, разнёсся эхом. – В Чечне ты убивал по приказу, и убил немало. Но то была война. Тебе было жалко молодого чеченского парнишку с родинкой на виске. Ты целился именно в неё, но в последний момент перевёл прицел на затылок. Тогда твоя рука впервые дрогнула… Сейчас ты вновь убиваешь. Две невинные жертвы на твоём счёту. У тебя есть годовалый сын в Калуге. Его мать любит тебя и надеется, что ты вернёшься. Она назвала сына Вениамином в честь тебя… Выбирай свою судьбу сам, но не ошибись.
Пока звучал голос, человек лежал, замерев, и лишь кивал в темноте головой, а губами шептал: «Да… Да… Да… Хорошо…».
В одном из кварталов исторической зоны Санкт-Петербурга сносили признанные аварийными несколько домов постройки XIX века. Во время взрыва одного из них из-под обломков был извлечён человек, неведомым образом оказавшийся в оцепленной зоне. Сильных повреждений на нём не было, кроме расшибленного правого плечевого сустава и нескольких ожогов
на коже лица. Как попал на опасную территорию, человек не помнил, возможно, вследствие незначительного сотрясения мозга и посттравматического шока.– Откуда ты узнал, Серёж?
Полеха сидел в кресле и потягивал через соломинку яблочный сок из коробки.
– О покушении на соратника Мамаева Фёдора Илларионовича? Жук подсказал. Я заметил, он давно у меня никаких признаков не подавал, как раньше, помнишь? То рука заноет, то в пальце стрельнёт. И вот, только я подумал, у меня сразу картинка появилась и цепочка персонажей выстроилась: Мамаев, его компаньон Симаков…
– Которого убить хотели?
– Да. Потом некий Рудин, ну, этот ни при чём, дальше Бабик, Проня, и, наконец, сам исполнитель Беня, он же Вениамин. И как раз вижу сцену, как Проня ведёт переговоры с Беней, даёт весь расклад по «объекту», обговаривает сумму. Проня тоже в Чечне служил. Скот самый настоящий. Крови на его совести – море. А Бабик – беспросветный тупоголовый подонок. Он не бросит своей затеи Мамаю насолить.
– Получается, жук почувствовал твою готовность не оставлять нашего подопечного Мамаева и тут же предложил тебе работёнку?
– Ну, раз взяли однажды на себя ответственность за людей, вмешались в их судьбу, значит, придётся довести дело до завершения. Но на этом наша антикриминальная миссия закончится, я чувствую. Всё это – отрыжка прошлого, старых ошибок Мамая.
– Тогда доводи до конца, – постановила Марина, запрыгнула к нему на колени и обвила шею своего Робин Гуда, уперевшись высокими грудями в его подбородок.
…К 9 часам вечера и Бабик, и Проня сидели в отдельных боксах. Проне досталась узкая горизонтальная щель между двумя пластами антрацита, где можно было только лежать. Вдали, где две плиты соединялись и куда хода не было, тускло мерцала пунктирная линия, будто цепочка из светлячков. Давящая на психику верхняя плита слабо отблёскивала чешуйками угля. Только выпив мартини со своей подружкой, отправившейся в душ, Проня, сняв трусы, намеревался уже нырнуть под тёплое одеяло. В руке ещё оставалось ощущение его шёлкового краешка, как тело зажали страшные и холодные чёрные тиски. Он лишь сказал протяжное «Ы-ы-ы» и в голове пронеслась неуместная мысль: «Что ж там у Бени не срослось? Так и не позвонил, гадёныш; и клиент жив-здоров…». Секунд десять он помолчал и в звенящей тишине издал один из самых неприличных звуков на свете.
Бабику, как повторно определённому на перевоспитание, для разнообразия было выделено особое место.
Что можно придумать для отмороженного на полголовы циника и негодяя, которому предыдущий урок не пошёл на пользу? Полуживотный, но изворотливый мозг напрочь отвергал всякий сакральный или мистический смысл предыдущего намека Судьбы. Вместо этого Бабик тупо обвинил во всём произошедшем «сибирского толстожопого» Мамая вместе с его профессором, который своим гипнозом «чё-то хотел доказать пацану». При этих мыслях у Бабика непроизвольно разъезжались в сторону пальцы и мерзкая гримаса искажала лицо, а сжатое яростью горло натужно давило из себя: «Да я, бл..ь буду, на куски их всех пАрву, падла!». Особенно ему не давала покоя последняя фраза «этой профессорской сучки», которая на прощанье произнесла тогда: «Ну, как знаешь, человек, тебе жить…».
…Бабик прохлаждался в казино уже три часа. С трудом оторвавшись от рулетки и еле сдерживая желание, азартный завсегдатай игорных заведений, где его все знали, кинулся в туалет. Заперев дверь, он лихорадочно расстёгивал ремень на брюках и уже предвкушал сделать облегчённое «уф-ф», как вдруг почувствовал, будто погрузился в ледяную прорубь по самое горло.
В юности был случай, когда, напившись вусмерть на великий праздник Крещения, они с друзьями пошли к полынье в Москве-реке. На спор. Бабик был третьим, кто должен был трижды окунуться с головой в святую крещенскую воду. Он нырнул «солдатиком», как и все, преодолев страх и холод. Но вышло так, что ноги свело, руки отчаянно гребли в попытке вынырнуть, и голова с треском ударилась о лёд. Течение, хоть и слабое, относило тело юноши всё дальше от полыньи, воздуха в лёгких не оставалось, а деревянные ноги, пронзённые острой болью, тянули на дно, как гири… Он ничего не помнил. Но по рассказам знал, что вытащил его пожилой дядька, коренной москвич, старый бывалый морж, оказавшийся на месте неслучившейся трагедии…