Над бездной
Шрифт:
— А приедешь ли ты, Сервилий, в Рим, увижу ли я тебя, если уеду отсюда?
— Откровенно скажу тебе, Аврелия, — нет; я тебе не буду нужен: не будешь и ты нужна мне… зачем нам тогда видеться?
— Зачем… если б нам можно было никогда не расставаться!.. жить всю жизнь, как мы здесь живем… ты, я, Катуальда, Барилл…
Голос молодой девушки, звучал нежной мольбой.
— Аврелия! — вскричал Нобильор, протянув ей руку.
Она положила свою. Мир был заключен; оставалось сказать еще одно роковое слово…
Портьера
— Сосед! сосед! — тихо и мрачно проговорил старик, — бегите! спасайтесь скорее! бросьте все!.. шайка разбойников вся вышла из ущелья… это мы видели.
— Они ворвались в усадьбу Петрея, — перебила Флориана, — у них 1000 человек; Бербикс, Аминандр, Дабар с ними.
— Твой Клеоним ведет их в твой дом, Кай Сервилий.
— Аминандр идет сюда, Аврелия.
— Они повесили Петрея.
— Над воротами.
— Кверху ногами.
— Костер под ним разложили.
— Кожу дерут.
— Друзья-соседи, — сказал Нобильор, — мы все это узнаем; идите и спасайтесь сами, если вам грозит опасность!
— Нечего терять время!.. бежим, Флориана!
— Бежим, Вариний…
— В Нолу.
— Нет, в Неаполь.
— Пойдем! пойдем!
Они заспорили и убежали, оставив Сервилия и Аврелию в полнейшем недоумении относительно истины или лжи сообщенного известия.
— А что, если все это правда, Сервилий? — спросила Аврелия.
— Успокойся, моя дорогая!.. тебе известно, сколько правды всегда бывает в новостях этих людей.
— С тобой, Сервилий, я ничего не боюсь. Мне послышалось, что батюшка стонет… пойдем к нему.
Они вошли в спальню старика.
Котта лежал на постели; Барилл стоял около него.
Увидев вошедших, умирающий обратился к дочери:
— Дочь, как твое имя? я забыл.
— Мое имя — Аврелия.
— А еще?
— Другого ты мне не дал, батюшка; ты говорил маме, что девочке и одного довольно.
— Ты девочка, дочь… сыну — земля… пахать… сеять… это мой сын?
— Это Барилл.
— А что такое Барилл?.. это садят на огороде, круглое… нет… это деньги, сирийские деньги…
— Это его имя, батюшка.
— Сына?.. нет…
— Имя твоего сына — Квинт Аврелий.
— Так… помню… дайте вон то!
— Что прикажешь, господин? — спросил сириец, — полотенце?
— Такое… черное… надо сказать… оно может сказать… сыну — земля… дочери — деньги… много… три камня от головы… раб… сын… дай… скажу…
— Чернила? писать, господин?
— Писать, писать, писать!.. три камня… вот так… пальцами… сын далеко… сын не знает… три камня, дочь… три камня… рабу — воля… пиши… скорее, три камня от головы… пятьдесят миллионов сестерций дочери… все дочери… и жемчуг и векселя… много всего… воры не укр…
Котта закрыл глаза; голова его свесилась с подушки; рука судорожно прижалась к стенке его каменного ложа. Барилл, Аврелия и Сервилий Нобильор поняли, что все кончено; поняли они также, что старик в последние минуты хотел о чем-то сказать, но не успел. Давши прощальный поцелуй
другу, Нобильор ушел домой.Глава LII
Похищение Аврелии. — В вертепе. — Бегство. — Исчезновение
Аврелия с любовью дала прощальный поцелуй отцу и закрыла его глаза; потом, ставши на колени, зарыдала.
Барилл и Аврелия вместе плакали, обнявшись, как брат с сестрою, искренно жалея в глубине своих добрых сердец того, кто их мучил, пока был жив, больше всех своих невольников. Они его простили.
Скоро к ним присоединилась Катуальда.
За Катуальдой вошел Сервилий Нобильор, переодетый в темные одежды и накрыв голову тогой в знак печали.
— Сей человек отозван от мира живых, — произнес он торжественно, как жрец, — не касайтесь его тела; оно теперь принадлежит благой Прозерпине. Завесьте окна и оставьте эту комнату. Я поеду в Неаполь и привезу жрецов-погребателей. Тело надо бальзамировать для похорон. Родные не приедут из Рима раньше как через неделю.
Он уехал.
Накрыв покойника чистой простыней, все вышли из его комнаты, завесив окна в ней. Огонь на очаге кухни погасили, решив стряпать над костром в амбаре.
Была уже полночь. Нобильор не мог привезти из Неаполя жрецов-погребателей раньше следующего утра или даже вечера. Никто не думал о сне; Аврелия сидела в кухне среди своих слуг. Все тихо разговаривали о покойнике и своей будущей участи.
— Мы забыли о самом необходимом, — сказала Эвноя, — повесить кипарисные ветви над парадным крыльцом. Сбегай, Катуальда, — тебе теперь нечего делать, — наломай кипарису.
Галлиянка ушла в сад, но скоро вернулась испуганная.
— Бабушка Эвноя, — шепнула она кухарке, — за холмом-то яркое зарево, как будто у нас пожар.
— Глупа ты, девушка!.. да это, может быть, месяц всходит.
— Ох, не месяц!.. не месяц!..
— Разбойники? — вскричала Аврелия, задрожав.
Катуальда бросилась к испуганной девушке и крепко обняла ее.
— Аврелия… милая… дорогая моя! — шептала она отрывисто, — я тебе тысячу раз советовала послушаться Кая Сервилия. когда он предлагал тебе увезти покойного батюшку к дяде… ты меня не послушалась… Аврелия, ты мне дорога… но Аминандр… он дороже тебя… он мой названный отец… я знала, что придут разбойники, но не могла выдать Аминандра.
— Изменница! да поразит Юпитер громом твоего Аминандра и тебя с ним!
— Не время теперь проклинать нас, Аврелия!.. не браниться, а действовать, сказала бы в таких обстоятельствах Люцилла.
— Люцилла!.. опять ты мне колешь глаза этой ненавистной женщиной!.. да разразятся над нею все беды!..
— Аврелия, пойдем скорее тайно от всех в конюшню, оседлаем лошадь… я сумею усидеть в седле не хуже мужчины… ускачем в Нолу, пока дорога свободна!.. я удержу тебя, потому что очень сильна.
—. Бесстыдная! что ты придумала мне советовать!.. планы, достойные одной твоей Люциллы!.. дочь бросит еще не остывшее тело умершего отца и благородная дочь сенатора поскачет на лошади по-мужски!..