Мышь!
Шрифт:
Она не ответила на поцелуй, просто не сообразила, что нужно делать, вся замерла и затрепетала. Он поцеловал её щёку, подбородок, уткнулся в шею. Рука легла ей на бедро и слегка его сжала.
Ей хотелось, чтобы он снова поцеловал её в губы, но он вдруг притянул её к себе и заключил в объятия. Сначала она расслабилась, и уткнулась в него, но это было уже не так невинно, как у окна. Его руки полезли ниже талии, дыхание сделалось сбивчивым и касалось её шеи, и Лера вдруг почувствовала, как что-то меняется. Он был слишком близко. Слишком настойчиво. Слишком нагло. Она слышала, как бьётся его сердце — уже не ровно и спокойно, а быстро, глухо.
— М, — недовольно
— Ну чего ты? — шёпотом спросил Костя, он слегка отстранился, навис на дней, улыбаясь и всё ещё трогая её.
Она не нашла что ответить, просто хмурилась и смотрела на него, надеясь, что по взгляду он поймёт, что наглеть не нужно, и что с ней надо не так. Но он быстро отвлёкся от её глаз. Его рука устремилась к пуговицам на кофте, и как бы невзначай, неторопливо и спокойно, он расстегнул две верхних, и пошёл вниз. Она смахнул его руку, стала застёгивать их назад.
— Ты чё динамишь? — спросил он уже не ласково, а улыбка его стала кривой и не натуральной.
Она снова не нашла, что ответить. Просто смотрела на него и молчала. А он полез снова — уже не целоваться, а задирать её юбку, и лапать грубо. Она попыталась вырваться, но он уже не давал — держал крепко, прижимал к кровати.
— Ты чё так жмёшься-то? — с долей какой-то раздражения и обиды спросил он, не прекращая своих попыток. — Ты чё, ещё девочка?
Она только испуганно на него посмотрела и вся сжалась. В горле застрял ком. Слова не шли. Ей хотелось встать и уйти, но силы куда-то делись, она оцепенела, и ей стало страшно.
Он же может и не остановиться. Он её и так слушал только для галочки. А тут…
— Да в жизнь не поверю, — рассмеялся он вдруг, и в этом смехе было что-то неприятное, снисходительное. Он на мгновение откинулся назад и посмотрел на неё, будто бы она сделала что-то очень смешное, и Лера на секунду подумала, что он отпустит, что всё кончится.
— У меня месячные!— прошипела Лера, и взбрыкнула так, что сбросила его. Он, не ожидавший такого отпора, отшатнулся, а она сама, потеряв равновесие, упала с кровати. Больно ударилась локтем об пол, но тут же подорвалась на ноги, схватила сумку и направилась прочь из комнаты.
— Лер! — недовольно позвал Костя. В его голосе не было вины, только раздражение, что его прервали.
Ноги заплетались, в висках стучало, перед глазами плыло. Добралась до двери, непослушными пальцами надела сапоги, сорвала куртку с вешалки, покачнулась и остановилась только перед дверью. Три замка. Три массивных, железных замка, с которыми ей не справиться.
— Лера! — Костя был уже позади неё. Его лицо было недовольным, почти злым, он сжимал кулаки, и только сейчас она поняла, насколько он большой и сильный.
— Выпусти! — прошипела Лера, вжимаясь спиной в холодную стену. — Орать буду. Драться буду.
— Да ты дура что ли?! — округлил он глаза и прикрикнул на неё, будто это она сделала что-то недопустимое и обидное.
Так они и встали на несколько секунд оба тяжёло сопя, жертва и охотник, почти заваливший добычу. Глаза у него тоже блестели, как у Эдика, но вдруг в них проступило презрение, он разочарованно качнул головой, шумно выдохнул, прошёл мимо неё открыл ей дверь.
— Пошла ты… — бросил он напоследок.
Она выбежала и понеслась по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, рискуя свернуть шею. В ушах свистел ветер, сердце колотилось где-то в горле.
— Папа, — беззвучно зашептала Лера. — Папа, забери меня отсюда. Пожалуйста. Пожалуйста...
Глава 10
Следующим
утром она вошла в класс, надеясь на свободные места подальше от Кости, и к её счастью, такое место нашлось на первой парте. Она оделась скромно, как и хотела её мама, никаких юбок и колготок, решила и правда держаться тихо. Это казалось единственно верным, спасительным кругом в болоте, куда её затягивало.Её всё ещё трясло.
Отголоски вчерашней выходки Кости всё ещё всплывали в памяти, липкие и отвратительные. Мама, в своей вечно пьяной прозорливости, оказалась права, и от этого осознания тошнило сильнее всего. «Мужикам одного-то и надо». Леру всегда эта фразочка бесила, и она была с ней не согласна, ведь папа-то совсем другой. И Костя должен был быть другой. Он может даже и не виноват, просто природа или Бог создали его таким. Он может, и не хотел ей пользоваться, и не врал ей, и действительно она ему нравилась, просто так вышло и не сдержался…
Или вовсе даже и не планировал сдерживаться…
Она старалась не смотреть назад, выкладывая из сумки ручку, тетрадку и учебник по химии, и ровняя их на парте, словно бы это помогло как-то упорядочить бушующие внутри мысли.
Химия. Наука о превращениях. О том, как одно вещество, столкнувшись с другим, навсегда меняет свою структуру, становясь чем-то иным, возможно даже ядовитым или взрывоопасным. Вот так и Костя вдруг для неё поменялся.
Может, потом, они поговорят. Может быть, он поймёт, что перегнул палку, и извинится. Может быть, он снова станет тем Костей, который дарил ей ощущение полета и крепкого плеча рядом. Но сейчас, в это конкретное утро ей до дрожи в коленях не хотелось его видеть.
Она была так сосредоточена на том, чтобы ненароком не глянуть в его сторону, не выдать своего страха, не показать виду, что нервничает, и не встретиться с ним глазами, что пропустила, кое-что важное.
Привычного гула и шума разговоров нескольких компашек не было слышно, зато был слышен непривычный для класса голос. Голос Кости.
Она всё же обернулась, и мир сузился до одной сцены.
Костя сидел не в своем обычном углу у окна. Он восседал на парте, как на троне. Одна нога на сиденье, вторая небрежно болтается в воздухе. Он возвышался над толпой, словно тигр Шрам из мультика, которого она смотрела ещё в той, детской, жизни. И вокруг него, в роли бандар-логов, сгрудились члены шайки Лапиной и ещё тройка девчонок и ребят, не из числа заучек, а из «свиты» — те, кто всегда крутится возле силы, как мотыльки возле лампы. Они сидели на соседних партах, стояли в проходе, и их лица горели голодным ожиданием.
В тот момент, когда она обернулась, гул оборвался. Повисла ватная, звенящая тишина. Все они, как по команде, замолчали и уставились на неё. Это был не просто взгляд. Это был коллективный акт оценки и вынесения приговора. На их лицах, как в кривом зеркале, отразился целый спектр: отвращение, смешанное с удивлением, презрение, смешанное с брезгливостью, и какой-то животный, нездоровый интерес, от которого хотелось забиться в угол и накрыться панцирем. И только Лапина, стоявшая чуть поодаль, скрестив руки на груди, была холодной. Это было даже страшнее, чем отвращение. На её лице застыла дистиллированная задумчивая ненависть. Ненависть, имеющая точный адрес, вес и химическую формулу. А Костя… Костя просто улыбался. Не той доброй, слегка виноватой улыбкой, которая пробивалась сквозь его обычную угрюмость. А какой-то другой, новой улыбкой. Улыбкой победителя, хозяина положения, улыбкой человека, который бросил кость в толпу и наблюдает, как её рвут на части.