Кукла
Шрифт:
– Помилуйте, не слабо ли это сказано? Вы только посмотрите на них обоих...
– Мне кажется, сходства никакого...
– Разумеется. Но... эта гордость, уверенность в себе... Как непринужденно они беседуют...
За другим столиком на ту же тему рассуждали три господина.
– Ну, графиня совершила государственный переворот, - говорил брюнет с хохолком.
– И, надо сказать, удачно. Этот Вокульский неотесан, но в нем что-то есть, - ответил седой господин.
– Все-таки купец...
– Чем, собственно, купец хуже банкира?
– Галантерейный
– А нам случается торговать гербами...
– вставил третий - худенький старичок с белыми бакенбардами.
– Он еще вздумает искать себе жену в нашем кругу...
– Тем лучше для девиц.
– Да я сам отдал бы за него дочь! Человек он, говорят, порядочный, состоятельный, приданого не промотает...
Мимо них торопливо прошла графиня.
– Пан Вокульский, - сказала она, подзывая его веером.
Вокульский поспешил к ней. Она подала ему руку, и они вдвоем вышли из гостиной. Князя, оставшегося в одиночестве, сразу окружили мужчины; то один, то другой просил познакомить его с Вокульским.
– Стоит, стоит, - отвечал довольный князь.
– Подобного человека еще не было в нашей среде. Если б мы раньше сблизились с такими людьми, участь нашей несчастной родины была бы иной.
Панна Изабелла, как раз проходившая через гостиную, услышала это и побледнела. К ней подбежал вчерашний молодой человек.
– Вы устали?
– спросил он.
– Немножко, - ответила она с грустной улыбкой.
– Мне пришел в голову странный вопрос, - прибавила она, помолчав, - сумела ли бы и я бороться?..
– С сердцем?
– спросил он.
– Не стоит...
Панна Изабелла пожала плечами.
– Ах, до сердца ли тут! Я думаю о настоящей борьбе с сильным противником.
Она пожала ему руку и вышла из гостиной.
Вокульский, следуя за графиней, миновал длинный ряд комнат. В одной из них, вдали от гостей, слышались пение и звуки рояля. Войдя туда, Вокульский с удивлением увидел странную картину. Какой-то молодой человек играл на рояле, возле него стояли две очень миловидные дамы, одна подражала звукам скрипки, другая - кларнета, а под эту музыку танцевало несколько пар, среди которых был только один кавалер.
– Ох, уж я вам! Баловники!
– пожурила их графиня.
Они ответили звонким смехом, не прерывая своей забавы.
Вокульский с хозяйкой миновали и эту комнату и вышли на лестницу.
– Видите, вот вам наша аристократия, - сказала графиня.
– Вместо того чтобы сидеть в гостиной, забрались сюда и шалят.
"Как это умно?" - подумал Вокульский.
И ему показалось, что жизнь этих людей течет проще и веселей, чем у надутых мешан или у дворян, которые корчат из себя аристократов.
Наверху, в полутемной комнате, куда не долетал шум из парадных покоев, в кресле сидела председательша.
– Я оставлю вас здесь, - сказала графиня.
– Наговоритесь вволю, а я должна вернуться.
– Спасибо тебе, Иоася, - отвечала председательша.
– Садись же, обратилась она к Вокульскому. А когда они остались вдвоем, она продолжала:
– Ты и не подозреваешь, сколько воспоминаний пробудил во мне.
Только
сейчас Вокульский сообразил, что эту даму что-то связывало с его дядей. Им овладело тревожное удивление."Слава богу, - подумал он, - что я законный сын своих родителей".
– Так дядюшка твой скончался...
– повторила старушка.
– Где же его, беднягу, похоронили?
– В Заславе, где он жил, вернувшись из эмиграции. Председательша приложила платок к глазам.
– Вот как... Ах я неблагодарная... А бывал ли ты у него? Он тебе ничего не рассказывал? И никуда тебя не водил?.. Ведь там, на горе, развалины замка, правда? Что ж, сохранились они еще?
– Именно туда дядя ежедневно ходил на прогулку, и мы с ним иногда часами просиживали на большом камне...
– Неужели? Подумать только! Ох, помню я этот камень, мы, бывало, все сидели там вдвоем и глядели то на реку, то на тучки, которые проплывали мимо и исчезали, словно поучая нас, что так же безвозвратно проходит счастье... Только сейчас я это поняла как следует. А колодец в замке - он все так же глубок?
– Очень глубокий. Только вход туда завален обломками и пробраться к нему трудно. Меня дядя провел к колодцу.
– А знаешь ли, - продолжала она, - прощаясь в последний раз, мы подумали с ним: не лучше ли броситься в колодец? Никто бы нас там не разыскал, и остались бы мы навеки вместе. Конечно - молодость, горячая кровь...
Она отерла глаза и продолжала:
– Очень... очень я любила его, да и он, думается, меня любил... если так обо всем помнил. Только он был бедный офицер, а я, к несчастью, была богата и вдобавок еще в близком родстве с двумя генералами. Вот нас и разлучили... А может быть, мы были чересчур добродетельны... Но об этом молчок!
– прибавила она, и смеясь и плача.
– Такие вещи женщинам позволительно говорить только на седьмом десятке.
Слезы мешали ей говорить. Она понюхала свой флакончик, передохнула и начала вновь:
– Много страшных злодейств на свете, но, может, самое страшное задушить любовь. Сколько лет прошло с тех пор, чуть не полвека; все миновало - богатство, титулы, молодость, счастье... Только боль в сердце не прошла, осталась навсегда, и, поверишь ли, она так сильна, словно все произошло только вчера. Ах, если бы не вера в иной мир, где нас ждет награда за все страдания на земле, кто знает, не прокляли ли бы мы жизнь, не пренебрегли бы ее условностями... Да ты не поймешь меня - у вас, нынешних, головы крепче наших, только сердца холоднее.
Вокульский сидел, опустив глаза. Что-то душило его, грудь разрывалась от боли. Он впился ногтями в ладони и думал: "Только бы поскорее уйти отсюда, чтобы не слышать сетований, которые бередят наболевшие раны".
– А есть ли у бедняги какой-нибудь памятник на могиле?
– спросила председательша, помолчав.
Вокульский покраснел. Ему никогда не приходило в голову, что мертвым, кроме могильного холмика, нужно еще что-нибудь.
– Нет, - сказала председательша, заметив его смущение.
– Не тому я удивляюсь, дитя мое, что ты не подумал о надгробной плите, а себе простить не могу, что забыла про человека.