Кукла
Шрифт:
– Что можно вам предложить, господа?
– вдруг произнесла возле них панна Изабелла.
Князь и Вокульский поднялись.
– Как ты прелестна сегодня, дорогая!
– сказал князь, пожимая ей руку. Мне, право, жаль, что я не мой собственный сын... Хотя, может, это и к лучшему. Видишь ли, если бы ты отвергла меня, - а это весьма вероятно, - я был бы очень несчастен... Ах, виноват, - спохватился он.
– Разреши, дорогая, представить тебе пана Вокульского. Мужественный человек и мужественный гражданин... с тебя этого довольно, не правда ли?
– Я уже имела
– тихо проговорила панна Изабелла, отвечая на поклон Вокульского.
Он взглянул ей в глаза и уловил такой испуг, такую грусть, что душу его снова охватило отчаяние.
"И зачем я пришел сюда?" - подумал он.
Он глянул в сторону окна и увидел молодого человека, который все еще одиноко сидел над нетронутою тарелкой, прикрыв глаза рукой.
"Ах, зачем я, несчастный, пришел сюда..." - думал Вокульский, чувствуя такую боль, словно сердце его сжимали клещи.
– Может быть, выпьете вина?
– спросила панна Изабелла, с удивлением взглянув на него.
– Все, что прикажете, - машинально ответил он.
– Мы должны короче познакомиться, пан Вокульский, - говорил князь. Вам следует сблизиться с нашим обществом, в котором, поверьте, есть умные головы и благородные сердца, но... не хватает инициативы...
– Я выскочка, у меня нет титула...
– ответил Вокульский, чтобы хоть что-нибудь сказать.
– Напротив, сударь... титулов у вас хоть отбавляй: один - это ваша работа, другой - честность, третий - способности, четвертый - энергия... Именно эти качества необходимы нам для возрождения нашей родины. Дайте нам все это, и мы примем вас... как брата.
К ним подошла графиня.
– Простите, князь, - сказала она.
– Пан Вокульский, прошу вас.
Она подала ему руку, и оба направились к председательше.
– Вот пан Станислав Вокульский, - обратилась графиня к старушке, одетой в темное платье с дорогими кружевами.
– Садись-ка сюда, - указала старушка на кресло возле себя.
– Тебя зовут Станиславом, не так ли? А из каких ты Вокульских?
– Из тех... никому не известных, - отвечал он, - а менее всего, наверное, вам, сударыня.
– А что, отец твой в армии не служил?
– Отец нет, а дядя служил.
– А где он служил, не помнишь?.. И не Станиславом ли его звали?
– Да, Станиславом. Он был поручиком, а потом капитаном в седьмом линейном полку...
– В первой бригаде второй дивизии, - перебила председательша.
– Видишь, дитя мое, вот уж ты мне и не совсем незнаком... Как он, жив ли?
– Нет, скончался пять лет назад.
У председательши задрожали руки. Она открыла маленький флакончик и понюхала его.
– Скончался, говоришь ты... Вечная ему память... Скончался... А не осталось ли по нем какой-нибудь вещицы?
– Золотой крест...
– Да, золотой крест... А больше ничего?
– Еще миниатюра, его портрет, писанный на слоновой кости в тысяча восемьсот двадцать восьмом году.
Председательша все чаще подносила к носу флакончик; руки ее тряслись все сильней.
– Миниатюра...
– повторила она.
– А ты знаешь
– Была какая-то пачка бумаг и еще одна миниатюра...
– Что же с ними сталось?
– допытывалась председательша с возрастающим волнением.
– Эти вещи дядя за несколько дней до смерти собственноручно опечатал и велел положить с ним в гроб.
– А... а...
– простонала старушка и залилась горькими слезами.
В зале засуетились. Подбежала встревоженная панна Изабелла, за нею графиня, они взяли председательшу под руки и бережно увели в дальние комнаты. Все взгляды тотчас обратились к Вокульскому, гости стали перешептываться.
Заметив, что все смотрят на него и, по-видимому, о нем говорят, Вокульский смутился. Однако, чтобы показать присутствующим, что эта своеобразная популярность нимало его не трогает, он выпил один за другим бокал венгерского и бокал красного вина, которые стояли на столе, и лишь потом спохватился, что один из них принадлежал генералу, а другой епископу.
"Ну, и хорош же я, - подумал он.
– Они еще скажут, пожалуй, что я нарочно обидел старушку, чтобы выпить вино ее соседей..."
Он поднялся, собираясь уходить, и его бросило в жар при мысли, что придется пройти через две гостиные, сквозь строй взглядов и под аккомпанемент перешептываний. Вдруг перед ним очутился князь.
– Видно, вы беседовали с председательшей о днях, давно минувших, раз дело дошло до слез, - начал он.
– Я угадал, правда? Но вернемся к нашему разговору: не думаете ли вы, что хорошо было бы у нас основать польскую фабрику дешевых тканей?
– Вряд ли это удастся, - покачал головой Вокульский.
– Могут ли помышлять о больших фабриках люди, которые не решаются даже на мелкие усовершенствования в уже существующих предприятиях?
– А именно?
– Я говорю о мельницах, - продолжал Вокульский.
– Через несколько лет нам придется ввозить и муку, потому что наши мукомолы не хотят заменить жернова валами.
– Первый раз слышу! Сядемте здесь, - говорил князь, увлекая его в глубокую нишу, - и расскажите мне, что это значит.
Тем временем в гостиных оживленно переговаривались.
– Какая-то загадочная фигура этот господин, - говорила по-французски дама в бриллиантах даме со страусовым пером.
– Я впервые видела председательшу в слезах.
– Разумеется, любовная история, - отвечала дама с пером.
– Во всяком случае, кто-то сыграл с графиней и с председательшей весьма злую шутку, введя сюда этого субъекта.
– Вы допускаете, что...
– Я в этом уверена, - возразила дама, пожимая плечами.
– Вы только присмотритесь к нему. Воспитан, правда, прегадко, но каков собой, какая осанка! Нет, благородную кровь не скроешь даже под лохмотьями...
– Поразительно, - говорила дама в бриллиантах.
– Да и состояние его, якобы нажитое в Болгарии...
– Разумеется. Этим отчасти можно объяснить, почему председательша, при ее богатстве, так мало тратит на себя.
– И князь очень к нему благоволит...