Чтение онлайн

— Ты был у них? — спросила я.

— Да.

— Как дети?

— Нормально.

Это «нормально» меня уже бесило. Мужское универсальное слово, которым можно прикрыть и температуру, и ненависть подростка, и разбитый брак, и почти любое внутреннее кровотечение.

— Нормально — это как?

Он не поднял головы.

— Глеб скучает. Матвей злится.

— А она?

Винт в его пальцах остановился.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Зачем тебе?

— Затем, что я хочу знать, как чувствует себя женщина, у которой

ты только что был.

Он медленно выпрямился. Посмотрел на меня так устало, что мне самой стало мерзко.

— Очень плохо, наверное. Довольна?

Я вздрогнула.

— Я не про это.

— А про что? Хочешь, чтобы я описал тебе её лицо? Сколько раз она заплакала? Как посмотрела на меня? Лиз, ты иногда сама не понимаешь, в каком месте переходишь грань.

Я стиснула подлокотник дивана.

— А ты сам понимаешь, в каком месте живёшь на две памяти сразу?

Он ничего не ответил. Снова сел к кроватке.

Я встала, подошла к окну, уткнулась лбом в стекло. На улице смеркалось. В соседнем доме горел тёплый жёлтый свет, и мне вдруг представилось, как Вера там сейчас накрывает детям ужин. Как Матвей с мрачным лицом садится за стол. Как маленький Глеб болтает ногами. Как Андрей раньше входил туда, снимал обувь, спрашивал, что на ужин, и это была его жизнь. Законная. Основная. Та, из которой я его выдернула.

Мне стало дурно от собственных мыслей.

— Я не хочу быть чудовищем, — сказала я тихо.

Он поднял голову.

— Никто и не говорит, что ты чудовище.

— Но я же… — Голос сорвался. — Я же понимаю, что сделала. И всё равно не могу просто исчезнуть. Потому что люблю тебя. Потому что у меня ребёнок. Потому что я тоже хочу, чтобы кто-то был рядом, когда мне страшно. Это что делает меня? Кем?

Он долго смотрел на меня.

Потом встал, подошёл и обнял.

Не страстно. Не как любовник. Просто крепко, по-человечески.

И это было почти хуже.

Потому что именно в такие моменты я снова верила, что всё не зря. Что мы не только ошибка, похоть и разрушение. Что между нами есть что-то настоящее.

Я уткнулась ему в грудь и закрыла глаза.

— Ты жалеешь? — спросила я шёпотом.

Он замер.

Это было еле заметно, но я почувствовала всем телом.

Замер — значит, вопрос попал в самое больное место.

— О чём? — спросил он осторожно.

Я отстранилась и посмотрела на него.

— Обо мне.

Вот так. Не «об измене». Не «о ребёнке». Обо мне.

Он провёл ладонью по моим волосам.

— Нет.

Сказал быстро.

Слишком быстро.

И я всё поняла.

Не головой. Кожей.

Мужчина, который не жалеет, отвечает иначе. Не торопится. Не сглаживает. В нём нет этой паузы между правдой и безопасностью.

— Ты врёшь, — сказала я спокойно.

— Не начинай.

— Нет, это ты не начинай. — Я отошла на шаг. — Ты жалеешь не обо мне, а о том, что всё вылезло наружу. Что нельзя теперь красиво жить сразу в двух жизнях.

Вот о чём ты жалеешь.

— Это неправда.

— Правда.

Он сжал зубы.

— Лиза, я устал.

— Я тоже.

— Тогда давай не будем…

— А что будем? — спросила я с внезапной, почти весёлой злостью. — Играть в семью? Ты соберёшь кроватку, я рожу, и всё magically станет нормально? Ты же сам всё время как будто не здесь! Даже когда обнимаешь меня, у тебя половина лица в другом доме!

Тишина после этих слов была такой плотной, что я слышала, как в коридоре тикают дешёвые часы.

А потом он сказал:

— Я здесь.

Я рассмеялась.

— Телом, Андрей. Только телом.

И по его глазам поняла, что снова попала точно.

Через две недели после того, как он ушёл, на кусте появились почки.

Не цветы ещё, конечно. Просто маленькие плотные утолщения на голых, казавшихся мёртвыми ветках. Если не присматриваться — не заметишь. Но я заметила сразу.

Вышла утром с кружкой кофе, ещё не до конца проснувшись, в старой кофте Андрея — да, именно в его, потому что она валялась на спинке стула и я по привычке накинула первое, что попалось под руку, — и вдруг увидела.

Почки.

Я подошла ближе. Коснулась ветки осторожно, будто боялась спугнуть.

— Надо же, — сказала тихо.

После всех этих дней, полных судов, разговоров, детских слёз, тупой бытовой выживаемости и бессонницы, этот крошечный признак жизни показался почти оскорбительным в своей уверенности. Мол, ничего, переживём. Земля знает, что делать с болью. Корни цепляются даже тогда, когда сверху всё выглядит мёртвым.

Я стояла над кустом и чувствовала странную смесь нежности и злости.

Потому что он оживал.

А я пока нет.

Жизнь после измены очень не похожа на ту драму, которую показывают в кино. Никто не ходит красиво заплаканный у окна под дождём сутками напролёт. Слишком много бытового мусора надо выносить. Глебу нужны чистые носки, суп и сказка на ночь. Матвею — еда, тишина и хотя бы один взрослый в доме, который не разваливается на куски. Псу — корм, прогулка и мячик. Работе — отчёты. Юристу — документы. Суду — бумажки. Банку — платежи.

Сердце может быть в лоскуты, но стиральную машинку это не впечатляет: бельё всё равно надо развесить.

Может, именно поэтому я не сошла с ума.

Ночью — да, бывало. Ночью приходили самые страшные мысли. Что я старая. Что неинтересная. Что слишком домашняя. Что он ушёл не просто к другой, а к молодой. Что дети вырастут с поломанным представлением о семье. Что я теперь навсегда та женщина, от которой уходят беременным.

Днём было проще.

Днём я действовала.

С детьми тоже всё текло неровно.

Глеб иногда делал вид, что ничего не изменилось. Играл, смеялся, требовал мультики, спорил из-за каши. А потом вдруг среди дня спрашивал: