Истины на камне
Шрифт:
О тонкие стенки пузыря, спущенного на нас, ударялась летающая мелкота, скатывалась, скользя, и осыпалась наземь. Какой-то зверь, тощий и величиной с собаку, захватывал оболочку пастью, но она с неприятным скрипом выскакивала из его зубов, не давалась, зверь наливался яростью, глаза его кровянились. Я засмеялся. Однако воин не ответил на мою улыбку (я показал ему пальцем на сердитого зверька), он раскачивался с закрытыми глазами и тонким голосом творил молитву такого содержания:
– О Вездесущий! Прими меня к себе, потому как меня здесь уже нет, я стану исправно работать на тебя в поле, по вечерам же буду исполнять для тебя
Над нашим шатким и слабым на вид укрытием лопались шары, испуская желтый дым.
– Что творишь, Голова?
– Усыпляю все живое, чтобы вы могли идти.
– От воина пахнет, хотя, честно, я этого почему-то не чувствую. Воин мой--теперь вроде живца, на него любая гадость летит. Подскажи, как его отмыть, отстирать?
– Вода растворяет сок, пусть обветрится, тогда я сниму защиту.
– Все понял. Спасибо.
– Есть новость, Ло.
– Слушаю?
– Биоанализатор показал, что атмосфера этой планеты пригодна для дыхания.
– И можно снять скафандр?
– Можно, если хочется.
– Хочется!
...Первое, что я услышал, был плеск воды о берег, я услышал еще, как сопит мой удалец из племени Изгнанных - он все качался, обхватив руками голову; потом я уловил запахи - пахло мокрым песком совсем так же, как и у нас, на Земле. Хорошо! Я упал на колени и потрогал руками траву, она была сухая и жесткая. Однако насладиться звуками и запахами не дал мне Сын Скалы. Он полз ко мне, все постанывая, и уныло канючил:
– Отпусти - пойду к Вездесущему. Я выну из груди свое сердце!
– Погоди вынимать сердце, обратно его уже не вставить; давай, брат, лучше помоемся.
– Я пошел к танкетке, достал кусок мыла, вернулся к воде и опустился на корточки.
– Хорошо-то как. Сын Скалы с Гималаев или Кордильер. Вода, милый ты мой, настоящая, ее даже можно взять в ладошку, а?
Абориген не слушал меня, он стоял задрав голову, рассматривал прозрачный купол и печально моргал. Я зачерпнул воду обеими ладонями, полную горсть, бросил ее в лицо себе и засмеялся - на меня нахлынуло необыкновенное ощущение полного единения с этой Синей планетой, которую я теперь буду чувствовать; буду брать в руки камни, буду купаться и ступать босыми ногами по траве. Судьба подарила мне целый мир, неисчерпаемый, чужой, но уже дорогой мне, как родина.
– Иди сюда, Скала. Да ближе, ближе!
Он подошел с робостью. Я показал ему, как надо мылиться, Вода холодила. Скала взял мыло и через мгновение окутался пузырчатой пеной. На толстых губах обескураженного парня впервые проблеснула улыбка, и он, обнажив зубы, кивнул; посмотри, мол, на себя - ты стал забавный. Я тоже показал на него пальцем: на себя, дескать, полюбуйся. Он нисколько не боялся меня, и это удивляло. Я спросил, ложась в воду:
– Почему ты меня не боишься?
В общем-то вопрос был сформулирован неправильно - я собирался сказать: "Почему ты не удивляешься?"
Воин тоже лег в воду, и мыльная пена зашипела вокруг нас, опадая, речка же покрылась радужной пленкой. Купол над нами лопнул вдруг с нежным звоном, и я почувствовал мокрым затылком ветерок. Воздух был парной, со стойкими и неназойливыми запахами. Тучка насекомых, покружась невысоко, улетела прочь, растаяла. На руку мне села бабочка с треугольными крыльями- угольно-черными с бархатной глубиной, по черноте симметрично раскатывались
оранжевые пятнышки, составляя узор. Бабочка улетела, вспугнутая, и я уловил кожей нежное дуновение от ее крыльев.– Эге-ге-ге!!
Эха не было. Крик мой пропал, запутался, будто в вате.
Я вылез из воды, отряхиваясь, и опять спросил у воина - он лежал на спине с закрытыми глазами, блаженствовал:
– Так почему все-таки ты меня не боишься?
Парень вылез из речки неловко и ударился задом о песок.
– Вы уже были.
– Как это - были?
"Лингвист" помаргивал лампочкой, и воин косился ни него без симпатии.
– Вы ушли и пришли.
– Мы не приходили!
– Разве не вы оставили нам Истины на Камне?
– Не мы.
– Я не верю!
– ответил воин и поднялся, стаскивая с себя набедренную повязку. Черные его ягодицы блестели, как лакированная мебель. Он отжал повязку, морщась, уселся на свой мокрый след, оставленный давеча. Какой смысл было тогда отжимать повязку, коли опять устроился в лужу. Забавный, однако, малый.
– Что за камень?
– На нем Истины. Он там.
– Воин вытянул руку, показал в моросное и дряблое небо.
– Он у врагов, а Пророк, - тут воин подозрительно огляделся: не слушает ли нас кто?
– а Пророк забыл Истины, Он помнит только одну, но Камень большой.
Я, конечно, ничего не понял и пожал плечами.
– Племени нужны Истины, жить без них грешно - так завещано.
– Кем же завещано?
– Кто ушел и придет. Абракадабра какая-то!
– Ты теперь домой подашься, парень?
– Нет, я умер.
– Ты, милый, совсем живехонек. Ну поедем со мной тогда.
– Я сейчас буду вытаскивать сердце и удалюсь к Вездесущему.
– Это успеется. Все мы когда-нибудь удаляемся к Вездесущему.
– Я затолкал этого малахольного юнца в танкетку, и мы помчались домой. Скафандр мой лежал рядом на сиденье, и шлем, свисая, болтался при тряске, будто голова трупа. Это было неприятно, и я спрятал скафандр в бункерок.
– Мы еще поживем, Сын Скалы! И по возможности дольше, потому как жить любопытно.
Лопоухий абориген по-прежнему был в прострации. Я совал ему всякие безделушки, я показывал ему фокусы, но парень засох в своей, тоске, он дни и ночи сидел на краю ковра в холле, качался, как будда, и нехорошо выл. Вой этот раздражал меня до того, что однажды я чуть не стукнул этого недотепу по шее, но сдержался- жалко мне его стало. Надо нам что-то срочно придумать, иначе помрет Сын Скалы во цвете лет, задавленный печалью, черт его забери! Я допытывался у парня, как и чем живет его племя? Отвечал он мне неохотно и без конца повторялся. Выяснилось, что когда-то (никто не помнит и не знает, когда) явились сверху люди, большие и желтые.
– А на чем они явились?
– Никто не знает, и никто не помнит. Они оставили нам Истины, которые написаны на Камне. Камень большой, и Истин было много. Но Пророк стар и каждое утро с башни поет только одну Истину.
– И что за Истина?
– Помогай слабому. Слабый в яме.
Вот это да! Стоило пришельцам тратить энергию и время, чтобы принести из далекого далека такую захудалую мудрость. Что-то здесь не так.
...Сын Скалы раскачивался сидя, подобно механизму, и пел. Он в общем-то не пел-поскрипывал с безысходностью. "Лингвист" переводил со сбоями и пропусками следующее: