Исповедь
Шрифт:
Рядом с ним стояла, подвязавшись по-русски платочком негритянка, лет тридцати пяти с двумя малышами приблизительно пяти и семи лет, с любопытством разглядывавшими иконы и настенную роспись храма. Время от времени негритянка сосредоточенно крестилась и била земные поклоны. Детишки ее тоже крестились, но не вполне умело.
..."Иисусе, добрый Пастырю твоих овец, не предаждь мене крамоле змиине, и желанию сатанину не остави мене, яко семя тли во мне есть…"
Неожиданно негритянка обернулась. Ее взгляд встретился с Васиным. Вася улыбнулся, и негритянка расплылась в своей белозубой улыбке и поклонилась
– Вот уж не думал, что американцы в наш храм ходят, - сказал умиленный Вася. Слово "наш" выпелось у него совершенно естественно.
– Ой, да что вы!
– радостно зашептала женщина.
– К нам много народу ходит. И, верите ли, в основном-то американцы. Ну и русские, конечно. Нравится им у нас. Душа, говорят, отдыхает. Вот этот мужчина - это наш чтец. У него жена русская. Негритянка эта с детишками - на клиросе поет. Все при деле. Вы надолго в храм? А то, может, подождете? Отец Герман вот-вот должен подойти, исповедовать будет. Вам-то дорога дальняя предстоит: исповедались бы на всякий случай!
– она перекрестилась.
– Да-да, конечно!
– радостно засуетился Вася. Сейчас только вожатого своего предупрежу.
Он подошел к Сьюзен.
– Мне срочно надо исповедаться!
– тоном, не терпящим возражений, произнес Вася и, к своему удивлению, прочел в её глазах понимание и нечто, отдаленно напоминающее сочувствие и испуг.
– Конечно-конечно, - зачастила она, почти извиняясь, - я не тороплюсь.
Вася вернулся к женщине:
– Ну вот, все и уладилось! Простите, я не знаю вашего имени-отчества...
– Татьяна Юрьевна.
– А я - Вася.
– А по отчеству?
– Иванович. Василий Иванович, Как Чапаев.
Татьяна Юрьевна слабо улыбнулась:
– А вы, Василий Иванович, с чем в Америку пожаловали, если не секрет, конечно?
– Да вот пригласили лекции читать, но, как я теперь понимаю, больше для мебели. Без денег, за харч. Я бы и не поехал, да мать говорит, поезжай, мол, Вася, когда еще в Америку съездить удастся. В общем, почти насильно меня выпихнула. Я же неподъемный: лягу на диван и работаю себе потихоньку. Но если честно, тут не все чисто было. Приглашение мне прислали аж от самого Джимми Картера. Только он меня не знал, и я б его век не знал...
– Ух ты!
– Вот вам крест, Татьяна Юрьевна! И представьте себе, посольство американское, которое самых правоверных демократов по полгода в очередях за визой мурыжит, мне все за два дня оформило! Тут-то я и подумал: это знак!
– Да, пожалуй...
– А в общем, афера какая-то. Один прохиндей экуменический колледж в Москве на американские деньги открыть хочет. Натурально, чтобы половину этих денег разворовать. Другая - шмотки жертвам "репрессий" собирает, а потом их на толчок несет. Третий....
– Вася рубанул рукой воздух: продолжать ему дальше не захотелось.
– А-а-й! Да Бог с ними со всеми. А тут в Америке это тоже кое-кому выгодно: хотят под предлогом "помощи России" свой гешефт делать и в "вышние сферы" просунуться. Только скажите мне, Христа ради, Татьяна Юрьевна, когда это России ихняя помощь поганая нужна была?! Да еще такая, экуменическая, - Вася не на шутку разошелся: - А мне говорили вначале, поедем, мол, на научную конференцию
в Атланту "Христианство и демократия". Уж лучше бы ее "Упыризм и вурдалакия" обозвали. Ну, наука так наука, ладно: я этой хренью двадцать лет занимаюсь. Чувствую, понадобился я этим жуликам "для представительства": то-то они мне вначале говорили, нужен, мол, юрист православный. А где их нынче взять? А тут я им под руку подвернулся. Тьфу! Прости, Господи!"К Тебе Пречистой Божией Матери аз окаянный припадая молюся: веси, Царице, яко безпрестани согрешаю и прогневляю Сына Твоего и Бога моего, и многажды аще каюся, ложь пред Богом обретаюся, и каюся трепеща: неужели Господь поразит мя...
– голос старика, казалось, начал вздрагивать от напряжения, - ...и по часе паки таяжде творю; ведущи сия, Владычице моя Госпоже Богородице, молю, да помилуеши, да укрепиши, и благая творити да подаси ми".
– Извините, я вас заболтал, Татьяна Юрьевна?
– спросил Вася.
– Нет, что вы, что вы! Я так давно не слышала русской речи, я имею в виду московской...
– А вы сами из Москвы будете?
– Нет, я из Ленинграда.
– И давно здесь?
– Сразу после войны.
Каким ветром занесло эту милую русскую женщину в Америку да еще сразу после войны. Попала в оккупацию? Ушла с немцами? Потом подалась в Америку? Думать об этом Васе не хотелось: что бы там ни было в прошлом, Татьяна Юрьевна стала ему за несколько минут знакомства совершенно родным человеком.
Вася знал многих эмигрантов всех "волн" и редко к кому испытывал симпатию: в конце концов подавляющее большинство из них боролось против его Родины.
Лишь однажды - в Голландии - он встретил пожилую "энтээсовку", горько сокрушавшуюся по поводу развала СССР.
"Мы-то думали, что боремся с коммунизмом, - тихо, словно оправдывалась, произнесла она, - а теперь я вижу, что они все хотели просто уничтожить Россию... Единственно, чем я могу утешить себя, так это тем, что все наши труды были, в сущности, совершенно бесплодными... и если бы не ваши изменники наверху..."
"Не попущай, Пречистая, воли моей совершатися, не угодна бо есть, но да будет воля Сына Твоего и Бога моего: да мя спасет, и вразумит. И подаст благодать Святаго Духа, да бых аз отселе престал сквернодейства..." - звучал голос чтеца, явно переживавшего в момент чтения молитвы ее глубочайший смысл.
Татьяна Юрьевна перекрестилась и отдала поясной поклон. Вася последовал ее примеру.
Он поставил свечки перед образами Казанской Божией Матери, Преподобных Сергия Радонежского, Серафима Саровского и подал записки о здравии и об упокоении.
– А вот и отец Герман пришел!
– радостно шепнула полковнику Татьяна Юрьевна.
Вася увидел тощего лысого человека с явно славянской внешностью.
Он извинился перед Татьяной Юрьевной и направился к священнику.
– Исповедаться вам пришел, отец Герман, - сказал он, кланяясь.
Священник ласково взглянул на Васю и заговорил сам. Говорил долго, и по его произношению Вася понял, что батюшка этот из южных славян. Но не болгарин и не серб. Казалось, о. Герману доставляет радость говорить в русском храме по-русски, хотя это был явно не его родной язык, и говорить с русским человеком и не просто русским, а из самой что ни есть настоящей России.