Исповедь
Шрифт:
На глазах у повеселевшей братвы Мартин стал наполнять ёмкость из серебристого металла, похожую на Кубок Стэнли, красным вином, предварительно продемонстрировав собравшимся, словно официант в ресторане, бутылки с содержимым. Затем духодрайвер, встав в круг вместе с выбранными из зала дежурными, стал колдовать над кубком и что-то нашёптывать. Василий Иванович отметил про себя, что примерно так же кучкуются и шаманят перед началом матча на вратарском пятачке хоккеисты, клянущиеся перед игрой защищать своего вратаря и накидать своим соперникам "банок" аж по самое "не могу" и врезать им по первое число.
Народ,
Нельзя сказать, чтобы Нинка исполнилась в Америке каким-то близким к экстремизму благочестием. Виной тому было, скорее всего, то, что в одном из вирджинских колледжей учился на деньги этой самой паствы ее сын - вялый и хилый плотью и духом недоросль. А выпить Нинка могла что угодно, кроме воды и авиационного керосина: в целях омоложения своего организма и упрочения нервной системы она занималась уринотерапией и пила по утрам собственную мочу.
Василий Иванович, изъерзавшийся за время радения, плюнул на всякую политическую корректность и вышел на свежий воздух - на зеленеющую постриженную лужайку. Там жадно затягивалась сигаретой отработавшая уже свой номер Нинка.
– Чё со мной не пошел, в натуре?
– спросила она деловито.
– Смотри, а то больше в Америку не привезут. Конкретно.
– Да, это я маху дал, - сокрушился для порядка Василий Иванович, не имевший сил разъяснить Нинке свою концепцию мироздания.
– Ну, видал, как пипл оттягивается? Как обдолбанный!
– прокомментировала свои впечатления Нинка.
– Крутой сегодня "холи-спирит" пёр!
– Да, блин, неслабый, - согласился с ней по некоторым размышлениям профессор, настраиваясь на её культурную волну, - мало не показалось. Чума!
– Это точно!
– Нинка еле заметно усмехнулась, явно не желая выдавать себя.
– За всю масть оторвались.
Нинка любила приблатненный жаргон, соответствующий, по всей видимости, её антропологии чувств. Познания её в английском ограничивались несколькими фразами и проникновенными идиоматическими выражениями, с помощью которых она читала налево и направо лекции об ужасах советского коммунизма, выколачивая из своих американских братьев и сестер деньги и подержанные шмотки на помощь жертвам ГУЛАГа. Впрочем, для чтения подобных лекций в Америке знания английского и не требовалось. Да и вообще, никаких слов не требовалось.
– Слышь, Кирпич, с собой есть чего?
– спросила она деловито, давя бычок неподдельного "Мальборо" носком модного ботинка.
– Трубы горят.
Она знала, что потребное ей сейчас "чего" Вася носит с собой всегда как противошоковое средство. К этому его приучило довольно частое пребывание в районах боевых действий. Так, в Афгане на его глазах не вышел из шока комвзвода Паша Леганьков: его БТР подорвался на мине. Жизнь
лейтенанта могли спасти всего несколько глотков водки или спирта, которые следовало срочно влить ему в горло. Но фляги майора Кирпичникова и его товарищей были наполнены лишь водой...Полковник вынул из внутреннего кармана пиджака плоскую металлическую фляжку со значком "Гвардия" - подарок своего крестника Митяя - и протянул Нинке. Во фляге томилась и грелась верная и праведная "Столичная" калужского разлива.
Нинка запрокинула голову и сделала несколько "бульков": видно "причастное" сухенькое не утолило до конца её духовной жажды.
– Хорошо пошла, - выдохнула она, утирая ладонью рот.
– Занюхать есть чем?
– Ты чё, не в Америке, что ль?
– Василий протянул ей упаковку "дабл джусси фрута".
– На вот, "сперментом" зажуй. Смотри только, чтобы эти козлы сахару туда не напихали.
Нинка понимающе ухмыльнулась. Она вот уже второй месяц кряду жила у Сьюзен и не отпускала своих загребущих рук с горла хваткой американки.
Василий Иванович привычным движением завинтил крышку и упрятал флягу до наступления очередных не лучших времен во внутренний карман пиджака.
– А ты чего не стал?
– удивилась Нинка.
– Сам-то я не пью, - меланхолично изрёк профессор - знаток и ценитель шампанского вообще и своих любимых "брютов", в частности.
– А для чего тогда с собой таскаешь?
– подивилась Нинка.
– Чтоб народ не скорбел.
Нинка заржала конём, и её вульгарный смех неприятно резанул по эстетическому чувству милицейского полковника.
С мольбища доносилось подфанерное пение "апостолов", возносивших хвалу совершенно конкретным потайным и волшебным силам за ниспослание им душераздирающего "спирита".
– Бэзил! Нас ждут в ресторане, - раздался за спиной командный голос Сьюзен, что означало в переводе на русский: "На выход! С вещами!" - Видели, каков был сегодня "холи спирит"?
Сьюзен посмотрела в глаза своего подопечного, как следователь на припертого к стенке обвиняемого, и хищно прищурилась.
– Да, изрядный, - согласился, улыбаясь, Василий Иванович.
– Это магия, волшебство!
– "Следователя", похоже, потянуло на рекламу своей "компании". Зрачки её резко расширились, словно у взявшего свою дозу наркомана на ярком свету.
– Это как море!
– Это точно, - согласился полковник. И добавил по-русски, вернее, по-церковнославянски: - "Море великое и пространное, тамо гади, ихже несть числа".
– Что вы сказали?
– вскинула брови Сьюзен.
– Это непереводимо, - увернулся профессор и махнул рукой.
Воскресные радения оканчивались обязательным совместным ланчем в ресторане - своеобразным аналогом коллективной трапезы у ранних христиан. С той лишь разницей, что теперь каждый оплачивал свой счет сам. Поесть Василию Ивановичу толком не дали, поскольку засыпали вопросами.
Уже при рассадке Василий Иванович уловил своим чутким ухом невинный обмен репликами между Сьюзен и Кэтрин. На вопрос первой, отчего сегодня не было на богослужении Дика, вторая ответила, что у него заболели внезапно жена и дочь, однако сегодня утром их всех видели отьезжающими куда-то. "Бедняжка, - вздохнула Сьюзен, - будем молить Господа, чтобы они побыстрее поправились". На том разговор и кончился.