Исповедь
Шрифт:
И не случайно герой великого произведения Федора Достоевского "Бесы" капитан Лебядкин, завещавший, по его словам, свое чучело не то антропологическому, не то зоологическому музею, требовал начертать на своем лбу краткую и наводящую на размышления надпись: "РАСКАЯВШИЙСЯ ВОЛЬНОДУМЕЦ".
Увы, раскаяться может лишь несчастный Лебядкин. Дидероты, Вольтеры, Руссо, российские интеллектуалы, набившие руку на решении на московской кухне всех мировых проблем, не раскаются никогда. Даже если мир перевернется и содрогнется от претворения в жизнь их идей! "Это вы виноваты, - закричат они, - вы не способны подняться до величия наших идей, вы не умеете воплощать их в жизнь!"
И уж, конечно, всегда есть тот, кого можно изначально признать
А теперь вглядитесь повнимательней в лица российских демократов, леди и джентльмены! Вы ведь взрослые люди.
Видели ли вы российского демократа смиренным, кротким, мягким, добрым, чадолюбивым? Я лично не видал. И не слыхал, чтобы кто-нибудь видал. Зато постоянно встречаю злобных, ругающихся, крикливых, истеричных особей со следами всех и всяческих извращений на лице, вплоть до сексуальных. Разве они сеют жизнь? Разве они могут пестовать этику благоговения перед жизнью, о которой писал великий гуманист нашего времени Альберт Швейцер?
О, господа, демократия - это смерть и разрушение, ибо это узаконение истребления иерархии естественной, то есть натуральной, природной, то есть Богом установленной. Это стремление возвести низшее до высшего. Вернее, наоборот: низвести высшее к низшему. Стать всем, не будучи никем. Это смерть, леди и джентльмены! Даже хуже. Это гибель духа. Что может быть страшнее утраты духа? Какого Моцарта или Бетховена породит духовная смерть? Какого Гете? Какого Фитцджеральда или Фолкнера? В лучшем случае вам спляшут девицы из "Мулен руж" [5] . Вы хотите умереть за их канкан? Вы хотите, чтобы этот кабак завернул на себя всю Вселенную? А ведь дело идет к этому, и меня тошнит от такой перспективы. И мой народ, кстати, тоже. И потому я не просто не люблю, я ненавижу демократию. Я ненавижу духовное опустошение. Я люблю жизнь и парение духа.
5
Парижский эротический то ли балет, то ли непонятно что
Теперь о России. Россия всегда, даже в самые тяжелые безбожные времена была христианской страной. Мои родители - коммунисты, всю сознательную жизнь вели себя как христиане, сами того, вероятно, не подозревая. В стране, которая метафизически, подчеркиваю, метафизически не приемлет демократию в её чистом онтологическом виде, никакая демократия невозможна в принципе. А потому игра в демократию в России не стоит свеч. Вот и все её перспективы. Для кого-то это может быть и печально. Но считаться с фактами необходимо, дабы не уподобляться тому джентльмену, что подбрасывает над своей головой кирпич в надежде, что тот, вопреки закону Ньютона, зависнет в воздухе.
Так что, либо Россия останется православной, либо станет демократической. Третьего не дано. И что для вас, мои братья и сестры во Христе, важнее? Чтобы сестра христианской Америки Россия оставалась христианской или становилась демократической?
Леди и джентльмены, благодарю за внимание. Valete et plaudite! [6]
За столом воцарилась такая тишина, словно где-то поблизости родился полицейский. Ланч был скомкан и завершился раньше положенного.
– Сьюзен, мне надо срочно сходить в православный храм. Где он тут у вас поблизости?
– Профессор громко хлопнул себя по коленям и решительно поднялся. Он уже всеми своими потрохами ощущал, сколь зыбко его душевное равновесие.
6
Прощайте и похлопайте (лат.) - фраза, с которой обращался со сцены к зрителям актёр римского театра по окончании представления.
– Вам нужно помолиться или у вас
там назначена встреча?– деловито осведомилась Сьюзен.
– Мне надо помолиться, - жестко ответил Василий Иванович.
– В Вашингтоне два православных храма: один греческий, другой русский.
– В русский.
– О, там служит известный священник Виктор Потапов. Он часто выступает по "Голосу Америки". Вы не слышали никогда его выступлений?
– У меня, слава Богу, нет в доме радио.
Храм оказался в честь Иоанна Предтечи. У Васи не было ни копейки американских денег, и Сьюзен купила Василию Ивановичу пять свечек. Он хотел поставить еще три, однако не стал унижаться и просить еще, пользуясь правилом военнопленных: кормить корми, поскольку обязан, а клянчить у тебя подачки - уволь!
Церковь была уютная, маленькая, домашняя, и если бы не звездно-полосатый флаг, торчавший у окна слева от Алтарных врат, то вполне могло показаться, что он дома.
Пахнуло чем-то родным, домашним. Пожилая женщина продавала свечки и иконки, и Вася не преминул обратиться к ней.
– Здравствуйте!
– сказал он женщине.
Женщина посмотрела на Васю почти с испугом, а потом сказала ему тихо:
– Пойдемте!
– и отвела его в закуток, служившим подсобным помещением для ее свечной лавки.
Вася продолжал еще по инерции глупо улыбаться, хотя и не мог понять причину испуга служительницы или, по крайней мере, ее настороженности.
– У вас какие-то проблемы?
– тихо спросила женщина. В ее глазах по-прежнему читались усталость и беспокойство.
Вася на мгновение задумался, какие у него в Америке проблемы, и ясно осознал, что решительно никаких, разве что американцы опостылели.
Надоели они ему с самого первого дня, когда его, простуженного и с температурой, сразу же после четырнадцатичасового перелета с континента на континент повели в "Америкен Эрвайвс", где тощий, словно ржавая селедка, полисмен, изрядно смахивающий на робота, тыкал указкой в витрину, в которой была выставлена "сама" "Декларация независимости" 1776 года, знания которой Вася по долгу службы требовал от своих оперов, околоточных и гаишников.
– Да пошел ты со своей декларацией!
– сказал негромко по-русски Вася, которому в данный момент хотелось лишь одного: вернуться домой, опрокинуть стакан водки с перцем и залечь в шерстяных носках под пуховое одеяло. А тут приходилось торчать в очередном вашингтонском музее и выслушивать то, чему он учил сам.
– У меня никаких проблем, - сказал Вася, - я помолиться пришел. Я из России, и мне очень захотелось поговорить с русским человеком, по родной речи соскучился.
Женщина внимательно посмотрела на него, и Васе показалось, что глаза ее увлажнились.
– Надеюсь, я не доставил вам никакого неудобства?
– спросил он.
– Нет, что вы, что вы! Господь с вами!
– служительница замахала ладошками.
– Просто к нам в храм все время с разными проблемами люди идут...
– И много народу ходит?
– Много.
– И все русские?
– Да, в основном русские, но не только... А чем мы им в сущности можем помочь?
"Действительно", - подумал Вася, давно привыкший к русской нищете, но не сказал ничего и лишь пожал плечами.
Народу в храме было немного. Впрочем, день был будничный, и богослужения в этот вечер в храме не намечалось. Седенький высокий старичок-американец мило, коверкая церковнославянские слова, дочитывал первый час. Видавший виды серый костюм, дужка очков перевязана изоляционной лентой - таких пенсионеров в Москве - бездна.
"Боже вечный и Царю всякого создания, сподобивый мя даже в час сей доспети, прости ми грехи, яже сотворих в сей день делом, словом и помышлением, и очисти, Господи, смиренную мою душу от всякия скверны плоти и духа. И даждь ми, Господи, в нощи сей сон прейти в мире..." - раздавался в мерцающей полутьме голос старичка, читавшего молитвы на сон грядущий.