Чтение онлайн

Я пытаюсь открыть дверцу, никак. Тяну папу за руку. Он не сдвигается ни на сантиметр. Попробуй еще. Я выбиваюсь из сил, а изнутри меня разрывает все, что я хочу ему сказать, моя злость, мое желание всегда быть с ним, даже в машине, даже взаперти в гостиничном номере, даже с его чертовой бутылкой виски.

Ты вылетела через ветровое стекло, объясняет мне доктор. Как тебя зовут? А где папа? Твой папа в порядке. С ним сейчас полиция. Не беспокойся, я тобой займусь. Он дезинфицирует ссадины на моей руке, на ноге, на лице. А теперь зашьем тебе ухо. Ты же храбрая девочка, да? Игла в руку, маска на лицо, и он осторожно поворачивает мою голову набок. Я цепляюсь за пальцы медбрата, сжимаю их так крепко, как только могу. Семнадцать, восемнадцать…

двадцать. Вот и все. Я закончил. Только лежи смирно.

Просыпаюсь я оттого, что хочется пить. Я в большой комнате. Что со мной? Папа держит меня за руку. Как ты себя чувствуешь, моя принцесса?

Я смотрю на него, и мои веки опускаются. Меня затягивает сон. Я в тепле с мамой. Мы сидим на корточках у рождественской елки и распутываем гирлянды. Я узнаю обстановку нашего дома. Узнаю узор «бута» на ковре, картины на стенах. Потом начинается другой сон: мама удобно сидит в шезлонге, на солнце в саду. Я подхожу, забираюсь к ней на колени и прижимаюсь к ее груди. Меня окутывает ее запах, ее руки, у нее такая мягкая кожа. Мама гладит мои волосы, отводит со лба тяжелую челку. Какие легкие у нее пальцы. Солнце греет нас. Оно нас склеило.

Поезжайте к морю. Вам нужен отдых. Ваша дочь еще не отошла от шока. Когда мы уходили из больницы, доктор дал папе бумажку с адресом маленького пансиона. Это в Шилле. Я звонил туда, вас ждут.

Мы приезжаем под вечер на автобусе, с одним чемоданом. Машина пошла на лом. Я едва успела забрать несколько вещей. И Бирилло. Но его надо помыть, он пахнет бензином. А все наши кассеты расплавились.

Папа злится.

Сколько мы здесь пробудем? Сколько понадобится, чтобы ты поправилась. После аварии папин голос звучит на одной ноте. Каждое утро он промывает мне ссадины, меняет повязки и насильно кормит обедом два раза в день. Мне совсем не хочется есть. Ты должна хорошо питаться, так сказал доктор. Если хочешь набраться сил, ешь.

От аварии у меня в памяти остались размытые картины и вспышки — оранжевые, красные, зеленые. Ощущение опасности не проходит, особенно ночью, в темноте. Я сплю с папой, держу его за руку. Он все разрешает, даже конфеты.

Городок Шилла стоит на вершине отвесной скалы над морем. Каждый день мы ходим на пляж мимо ряда белых лавок, на которых сидят рыбаки с морщинистыми лицами и мутными от катаракты глазами. Buongiorno [33] . Старики кивают. Они, кажется, ничего не видят. Ждут, уставившись на горизонт, совершенно невозмутимые, и не выпускают из рук концы удочек, пристроенных между ног.

Прошло две недели. Две недели ничего не меняется, рыбаки конопатят лодки и чинят сети, а песок все впитывает и впитывает пену. Из-за повязок я не могу плавать и часами собираю ракушки. Я ношу их в платье, задрав подол до бедер. Когда он наполняется, высыпаю все и начинаю собирать новую коллекцию: отполированные водой деревяшки и кусочки стекла.

Папа смотрит на море. Иногда я сажусь рядом, и мы смотрим вместе. Ветер вздымает клочья пены, гоняет их по воздуху. Папа говорит, что я выросла. Стала голенастой, мои коленки — два шара на полпути между ляжками и икрами. Как у розовых фламинго.

Я теперь так и буду тебя звать. Мой розовый фламинго.

Папа старается быть добрым. Когда он снова начнет сердиться? Веры ему нет. Не сегодня, так завтра сорвется. Я знаю, он не забыл, что было в Риме, мое, как он говорит, предательство. С ним не угадаешь. Одно и то же слово может вызвать у него противоположные реакции. Надо оставаться начеку.

Мне холодно.

Пошли, возвращаемся. Пора идти в «Космо».

В баре мне каждый день разрешается мороженое страччателла, а ему

виски. Он любит поболтать с Джио, барменом. Они оба фанаты «Формулы-1». Говорят о моторах, лошадиных силах, сцеплении. Я тем временем читаю газету. Четверг, 28 мая 1981 года. Вследствие покушения на Папу на Пьяцца Сан-Пьетро понтифик на неопределенный срок останется под пристальным наблюдением врачей римской больницы Умберто Первого. В данный момент понтифик чувствует себя лучше, однако у него наблюдаются тревожные признаки переутомления. Следующий бюллетень о состоянии его здоровья ожидается в ближайшее время.

Папа говорит, что мы уедем отсюда через недельку.

Su di noi, nemmeno una nuvola. Su di noi, l’amore e una favola. Su di noi, se tu vuoi volare [34] . Ля-ля-ля. Певец прав, на небе ни облачка, но мы не в сказке, а полететь я бы хотела, это да. Жарко, мы застряли в пробке в такси, и ни с места. Мне хочется пить. У других водителей помятые усталые лица. Папа нервничает. Вы не могли бы убавить звук радио? Эта реклама невыносима. Ни слова не говоря, шофер выполняет просьбу. Его рука покрыта черным пушком.

Мы скоро приедем?

Уже почти. Видишь вон там палаццо? В нем живет бабушка, это был твой первый дом. Там ты получила этот шрам на носу.

Я провожу пальцами по белой линии, оставшейся от раны.

Входная дверь, за ней зеркальные двери, деревянные двери, стеклянные двери.

Прихожая. Папа останавливается, прижимает ухо к еще одной двери, обитой тканью. Улыбается. Она смотрит «Деррика». Это ее любимый сериал. Опустив голову, он смеется в кулак, медлит. Бормочет себе под нос: бабушка будет недовольна. Ну и ладно.

Он глубоко вдыхает, поднимает руку. Тук-тук-тук. Войдите.

Комната большая, просторная.

Мамма!

Фульвио!

Папа бросается к ней. Бабушка лежит на заваленной газетами широкой кровати. Объятия, смех, множество вопросов. Фотографии, растения, одежда вперемешку на кресле, шарфы, разноцветные ожерелья валяются поверх журналов. Беспорядок неописуемый.

Подойди ко мне, Илария! Подойди, дай посмотреть на тебя хорошенько. Я делаю несколько шагов. Бабушка не спеша рассматривает меня с ног до головы и поворачивается к папе. Дочка — твоя копия, Фульвио, точь-в-точь. Глазам не верю.

Папа протягивает мне руку. Иди сюда, Илария, иди обними бабушку.

Огненно-рыжие волосы.

Щелкает вентилятор, клик-клик.

Инспектор Деррик говорит: «Да, это, должно быть, он».

Папа будет спать в бывшем кабинете дедушки, а я в бабушкином. Такой же кавардак в абрикосовых тонах. Кипы бумаг, целые шаткие башни. Карандаши, цветные фломастеры. Два стола, один из них наклонный. Бабушка, оказывается, архитектор. Вот увидишь, тебе здесь будет хорошо… Есть все, что нужно для рисования. Твой отец сказал мне, ты любишь рисовать, да? И вот, смотри. Она открывает большой шкаф, полный коробок. Я освободила тебе место здесь. Я читаю написанные фломастером даты: 1969, 1970, 1971, 1972. Год моего рождения. Вот видишь! А ванная у нас будет общая. Только одна просьба к тебе, не трогай мои бумаги, Илария, mi raccomando.

Квартира огромная. Коридор туда, коридор сюда, маленькая комната, средняя, большая гостиная для приемов, столовая, кладовая, кухня. На этот раз мы с папой выходим по узенькому коридору в прихожую. Я уже ориентируюсь на ее мраморный пол в черных и белых шестиугольниках.

Видишь, квартира поделена на две части. С одной стороны спальни, а с другой остальные комнаты. Этот коридор парадный, а тот, справа, для прислуги. Завтра Вито войдет вон там, через черный ход.