Чтение онлайн

Я сижу на заднем сиденье, крепко прижимаясь к кожаной куртке и обхватив обеими руками его талию. На булыжных мостовых Рима нас трясет, и я смеюсь. Мне немного страшно, но я держусь, потому что знаю, что скоро увижу Лючию с Марией и забуду обо всем на свете. С ними каждый уик-энд превращается в праздник. Мы объедаемся мороженым, катаемся на велосипедах, устраиваем представления.

Когда Джузеппе не может за мной приехать, а папа не подходит к телефону, дни в интернате тянутся бесконечно. Я жду Клаудию в библиотеке, рисую, склеиваю книжечки из исписанных листов бумаги и засовываю их между настоящими книгами на полках. Потом снова настает понедельник. Клаудия рассказывает мне, как провела уик-энд дома, а я слушаю ее и вспоминаю слова священника, он говорит, что зависть — большой грех.

Взять

тазик, налить в него теплой воды, замочить свои вещички и не забыть потереть мылом воротники и манжеты. Хорошенько прополоскать. Сестра Силиана сказала, что иначе моя одежда вся пожелтеет, когда высохнет.

Мы поднимаемся на террасу, чтобы развесить вещи. Пластмассовые прищепки плавятся от солнца, некоторые сломаны. Сестра Силиана не сердится. Она вообще никогда не сердится.

Когда все развешено, сестра Силиана помогает мне залезть на каменную ограду. Сверху видны террасы Рима. На них много зелени. Как будто это большой сад.

Сестра Силиана показывает пальцем на здания, купола, колокольни. Она знает названия всех церквей.

«Вон там Колизей, видишь?»

Я долго-долго всматриваюсь в открытую дверь на улицу и наконец иду показаться сестрам. На этот раз я плачу, и сестра Силиана ведет меня в кабинет настоятельницы. Вместе они звонят папе. Без толку. У тебя сегодня день рождения, да? Надо придумать что-нибудь особенное! Сестра Силиана предлагает пойти в луна-парк. Что скажешь?

Настоятельница почему-то недовольна.

Только возвращайтесь к ужину, mi raccomando [30] . Она протягивает сестре Силиане ключи.

Да, матушка.

Сестра Силиана садится за руль и хмурит брови. Я не боюсь, но, должна признаться, мне нечасто приходится водить машину. Да, водит она не так уверенно, как папа, это точно. Ты уже была в луна-парке? Mi raccomando, давай только не теряться.

Кружатся аттракционы, грохочет музыка. Бим-бам-бом! Выиграйте скорпиона в бутылке! Тир, стрельба из карабина! Крупные выигрыши!

Хочешь? Хочешь попробовать? Нет.

Потом мы покупаем жареный миндаль в сахаре и смотрим, как люди катаются на сталкивающихся автомобильчиках. Все это веселье тяготит меня, хочется уйти отсюда. Но я молчу. Сестра Силиана из кожи вон лезет, чтобы я хоть улыбнулась. А не покататься ли нам на русских горках? Ну-ка! Идем! Нельзя же уйти отсюда, не прокатившись хоть на одном аттракционе, правда?

Наша красная машинка взбирается все выше, выше, выше, скользит на рельсах и падает почти отвесно. Скрежещет, вибрирует металл. Как это мы еще не вылетели? У-у-ух. У-у-ух. А-а-ах. Мы хохочем, кричим во все горло. Еще, еще, еще. Как же мне хорошо. Снова вниз. О боже мой! Голос сестры Силианы выдает ее страх. Я прижимаюсь к ней. Она стискивает мою руку и не выпускает ее, пока мы не сходим на землю, еле держась на ногах. Мне стало легче, овевает прохладой, я дышу полной грудью. Давивший в ней ком рассосался.

Апрельское небо синее-синее. Я в интернате уже три месяца, и папа не пришел отпраздновать мои девять лет.

Завтра опять суббота. Я знаю, что снова придется ждать папу, и мне хочется бежать куда глаза глядят. А что, если я позвоню маме, скажу ей, пусть приедет за мной? Эта мысль как ведро холодной воды на голову. Она словно разбудила меня, наполнила радостью. Я покину этот интернат и больше никогда сюда не вернусь. Я буду с мамой.

Уставившись в потолок, я быстро-быстро размышляю. Слышу рядом ровное дыхание Клаудии. Она спит. Надо действовать сейчас.

Я встаю с кровати, сворачиваю подушку, накрываю ее одеялом и на цыпочках спускаюсь по лестнице. Дверь внутреннего дворика скрипнула. Тихо. Ничего. Сад залит голубоватым светом. Я бегу к каменной ограде. Будь со мной Клаудия, мы бы сейчас посмеялись. Жаль, что я не попрощалась с ней. Мои пальцы ищут щели между камнями. Подтянуться на руках, упереться ногами. А как же сестра Силиана? Что она подумает? Я спрыгиваю на улицу. Клаудия сказала мне однажды, что, когда ей страшно, она говорит сама с собой вслух. Это всегда помогает, честное слово. Что там за шум? Ничего, иди, не оборачивайся. К Колизею. Это далеко, не так уж далеко, давай, шагай. Там ты найдешь телефонную

кабину и позвонишь маме. Какой у нее номер? 320 45, нет, 342 65. Вспомню в кабине. Я останавливаюсь. Бирилло-то забыла! У него в шее мамин номер. Иди. Ты не можешь туда вернуться. Дойди до следующего фонаря, не смотри на машины, шагай, не отвечай, что они говорят? Мамин голос там, в Колизее. Еще немного, иди же.

Сестры забрали меня назавтра, после полудня. Женщина, которая меня нашла, позвонила им. Я в одной пижаме уснула в телефонной кабине.

Исключена.

Tu mi fai girar’, tu mi fai girar’ come fossi una bambola. Poi mi butti giu, poi mi butti giu come fossi una bambola [31] .

Папа выключает радио. Ты идешь со мной или подождешь в машине?

Я иду. Мы в Неаполе. Папа толкает дверь табачной лавки с пыльной витриной, увитой искусственными цветами и разноцветными гирляндами. Внутри сидит за стойкой женщина с высокой прической и читает фотороман. Sono Romantica [32] . Чем могу вам помочь? Ее челюсти ходят ходуном, пережевывая резинку. Женщина явно раздражена. У нее фиолетовые веки, глаза подведены черным.

Я от Цезаря.

«Цезарь» — волшебное слово. Женщина закуривает длинную ментоловую сигарету, окидывает нас взглядом с ног до головы. Молчит, тянет время. Вдруг выпускает дым из ноздрей, как бык на арене. Ладно, пошли. Пройди за стойку.

Папа возвращается, улыбаясь уголком рта. Он подмигивает мне: продал все драгоценности.

Мы переночуем сегодня здесь. Ложись сзади. Он укрывает меня своим пальто, сам садится впереди на пассажирское сиденье, а ноги вытягивает на водительском. В эту ночь я часто просыпаюсь, мне снятся кошмары. Я смотрю на фонари до боли в глазах. Утром меня будят солнечные лучи. Я замерзла, в воздухе сыро, стекла покрыты капельками. Папа спит. Воздух какой-то липкий, и я выбираюсь из машины. Хожу по парковке, жду, когда он проснется. Нахожу металлическую перекладину, делаю подвешенную свинью, кружу между грузовиками, потом прислоняюсь к ограде заправки. Вдали крестьяне распахивают поле, от него поднимается туман. Как будто земля дымится. Я перелезаю через ограду, с трудом иду, обходя кочки и спотыкаясь, вздрагиваю от холода, медлю, возвращаюсь назад. Сердце колотится.

Когда я подхожу к машине, мои ботинки облеплены грязью, ноги отяжелели.

Папа будет сердиться.

5 мая. Проездом в городе куда ты приехала ко мне пятнадцать лет назад в этот самый день ТЧК С любовью навсегда ТЧК С бесконечной тоской ТЧК Не важно что злоба одолела нашу неповторимую любовь ТЧК Твой муж

Развязки папа объезжает по кругу раз, второй, третий. Потом решается. Доказывает, что нам не надо налево, объясняет, почему направо. Он рассматривает то виды, то лица обгоняющих его «придурков». Пьет. Глоток здесь, глоток там. Не расстается больше с бутылкой, даже когда за рулем. Мы в Калабрии и подъезжаем к Мессинскому проливу. Вот увидишь, дорога на Палермо очень красивая. Она идет вдоль моря. Завтра к обеду мы будем у бабушки. Ты рада?

От виражей на горной дороге меня тошнит. Потом я засыпаю.

Прошло несколько часов, стемнело. Я лежу ничком. Мне холодно, голова тяжелая. Медленно поворачиваюсь на бок. Смутно различаю пучки травы вдоль дороги, а лицом чувствую что-то шершавое и липкое. Небо усыпано звездами. Я пробую встать, не могу, пытаюсь снова. У меня все болит. Сгибаю руку, сильно толкаюсь плечом, и моя верхняя половина наконец отлипает от асфальта. Сдавленный голос откуда-то зовет меня. Я ищу его в потемках, кручу головой. Вижу машину ниже, больше похожую теперь на смятую консервную банку. Она лежит крышей вниз. Ветровое стекло разбито. Папа кричит. Помоги мне, я не могу выбраться. Ноги зажало, и бензин течет, боюсь, машина может взорваться. Быстрее.