Чтение онлайн

Пока Хокун крепит ножку ночного столика, я осматриваюсь в поисках своей библиотеки и замечаю, что «Судьба малых языков в эпоху глобализации» — сборник моих статей, легших в основу диссертации, — так и стоит на полке среди других книг. Вообще-то, на прошлой неделе я видела, как одна женщина взяла книгу, повертела ее в руках, прочла название на корешке и поставила обратно на полку. Трудно описать это чувство точнее, но мне в голову приходят слова одного моего коллеги, который произнес их, похоронив мать, скончавшуюся после тяжелой и продолжительной болезни: «Приятно сознавать, что теперь она в безопасном месте».

— Они улетают как горячие пирожки, — говорит Хокун. — Придется мне попросить у вас еще

книг.

На прошлой неделе я продал больше пособий по грамматике, чем детективов.

Поскольку в городке вырос интерес к лингвистике, Хокун решил увеличить цену с пятисот до тысячи крон за экземпляр.

Пару мгновений он молчит; кажется, его что-то гложет.

— Хотите, чтобы я снял с продажи подписанные книги, если таковые снова обнаружатся?

— Нет, спасибо, в этом нет необходимости.

Хокун колеблется.

— Честно говоря, Гердюр из банка купила одну книгу, в которой есть написанное от руки предложение, и отказывается возвращать ее. Она прислала мне фото.

Он вытаскивает телефон и читает:

— Тебе не одиноко под одеялом без меня?

Я пытаюсь вспомнить, сколько книг одолжила поэту, пока он работал над дипломом. По мере того как он мне их возвращал, я, не открывая, ставила их обратно на полку.

Хокун убирает телефон в нагрудный карман, снова принимается рассуждать о ките и говорит, что подумал обо мне, когда специалист по китообразным сказал в телеинтервью, что длиннорукие полосатики — одинокие существа, которые испытывают нужду в общении лишь время от времени. Они вроде как связывают себя обязательствами выгодной дружбы на несколько недель или месяцев, а в остальное время держатся особняком.

— Это выражение показалось мне примечательным, поскольку именно его употребила моя Эва, когда поинтересовалась характером наших отношений. Она спросила, применимо ли понятие «выгодная дружба» к торговле книгами по языкознанию.

На несколько секунд он возвращается к своему занятию, а потом меняет тему и спрашивает, правда ли, что я пою.

— Кое-кто прознал, что в школе вы пели в хоре.

Он улыбается.

— Дело в том, что у нас в церковном хоре не хватает голосов, вот мы и подумали, не хотите ли вы присоединиться.

Хокун добавляет, что отвечать сразу необязательно, мол, у меня есть несколько дней подумать, а затем снова обращается к теме полосатиков и рассказывает, что было любопытно услышать от специалиста и то, что кит передает информацию посредством пения, и мелодия, которую он исполняет, одинакова, будь он хоть у берегов Исландии, хоть в Карибском море.

— Еще он рассказал, что самки не настолько талантливы в пении, как самцы, и объяснил это тем, что самцы прибегают к пению, чтобы привлекать самок. Поэтому для успеха им нужно владеть большим разнообразием тонов, высоких, низких, длинных, коротких. А вот самка, даже находясь в сотнях километров от самца, по силе самых низких тонов вроде как способна оценить его размеры.

Как и ожидалось, Кляйнгюр получил место, несмотря на то что специализировался по морфологии. Торкатла, моя бывшая коллега, позвонила, чтобы передать мне новость, а также сообщить, что Кляйнгюр находится за границей на симпозиуме по малым языкам. Потом она перешла к другим главным новостям и рассказала, что на последнем заседании комиссии по именам (первом, где я отсутствовала) имя Люцифер было одобрено в качестве второго имени с той формулировкой, что оно соответствует исландской флективной системе.

— Так что вопрос Люцифера больше не стоит, — констатировала Торкатла.

Я собрала в ладонь мертвых мух, валявшихся на подоконнике, и выбросила их в мусор, пока она продолжала перечислять вновь одобренные имена: Натроус, Файви, Спрехт и Адель.

Последней, но не менее важной оказалась

новость о том, что среди преподавательского состава распространился интерес к лесонасаждению, и была поставлена цель поучаствовать в проекте «Облачим нашу землю в березовые рощи, как в эпоху заселения».

— Планируется на эту осень организовать экспедицию для сбора берез, — поясняет Торкатла.

Я будто слышу слова Хлинюра: «Это дешевый, но небыстрый способ, чтобы вырастить лес».

Случается, что я зависаю на одном предложении и даже на слове. Тогда я прерываю вычитку, отмечаю, где остановилась, надеваю рабочий комбинезон и выхожу достраивать каменную изгородь, которую решила сделать длиннее. Так происходит, когда я в третий раз читаю выражение А потом спустилась ночь в новом романе Сары С., который мне недавно прислали. Мне не дает покоя тот факт, что, если в переводных романах утверждение «ночь спускается» вполне нормально, в наших широтах дела обстоят иначе. День может быть длинным или коротким в зависимости от сезона, но вот чтобы забрезжил свет или наступила тьма, требуется много времени — чуть ли не вечность. Однако по своему опыту знаю, что, даже отметь я эту фразу в тексте, редактор, скорее всего, не обнаружил бы в ней ничего криминального.

Вернувшись в дом, варю кофе, сажусь за кухонный стол и продолжаю работать с рукописью. Дойдя до последнего предложения четвертой главы Она исчезла в ночи, вновь делаю паузу, встаю и взад-вперед прохаживаюсь по кухне. Тут мне не дает покоя уже не ночь — действие разворачивается все же зимой, когда ночи темные, а глагол «исчезать». В следующей главе уже наступает день, и о ночи, в которой исчезла героиня, больше не упоминается. Причина моего замешательства в том, что, по-моему, не совсем понятно, исчезла ли женщина из поля зрения кого-то — и в таком случае кого? — или ее больше не видно, потому что темно. Ночью много чего происходит: рождаются дети, как и в другие часы суток, немало людей не могут уснуть и выходят прогуляться, другие поздно возвращаются домой с вечеринки по мокрым от дождя улицам (это тоже фраза из Сариной рукописи), множество людей занимаются сексом — тут речь, похоже, идет либо о ранней ночи, либо о начале утра, а еще, по статистике, большинство людей умирают между четырьмя и шестью часами ночи. Я и сама нередко возвращалась домой ночью пешком, одна или в компании, когда из-за облаков проглядывала луна — растущая или убывающая, созерцала Полярную звезду; и чем больше об этом думаю, тем сильнее мне не дает покоя то обстоятельство, что героиня нового романа Сары С. вдруг взяла и исчезла в ночи без всякого объяснения.

Я решаю отдохнуть от чтения и заехать за Даньелем, который ночует у меня чуть ли не каждые выходные, а иногда и посреди недели. Так что я забираю паренька в пятницу и отвожу обратно к другу его отца в воскресенье вечером, и мы включаем компьютер и вместе смотрим кино. По правде говоря, он оккупировал чердак, но я позволяю ему находиться там сколько душе угодно. С весны он вытянулся, и во время последней поездки в Рейкьявик мы прикупили ему пару брюк. Тогда же приобрели еще и мангал, и Даньель помог мне его установить.

По вечерам уже не темнеет, и, стоя у мангала в фартуке и с лопаткой для гриля, Даньель рассказывает, что из-за света ему трудно уснуть.

— Потому что день вторгается в ночь, — поясняет он.

О своей жизни до прибытия в Исландию он не распространяется, но иногда надолго умолкает, глядя в окно. А потом ни с того ни с сего говорит вслух:

— Папа научил меня плавать. Мы были единственными в семье, кто умел плавать.

Однажды он спросил:

— Может, нам раздобыть телевизор?