Чтение онлайн

— А сколько, по-твоему, слов хватает для жизни? — Он стучит пальцем по обложке словаря, чтобы придать вес своему высказыванию.

Объяснить ли мне ему, что, согласно последним исследованиям, для выражения своих мыслей люди используют все меньше слов, а число тех, кто употребляет более пятисот слов, постоянно сокращается? И открыть ли ему, что лишь пятнадцать процентов взаимодействий между людьми выражается посредством слов? Взять хотя бы Торвальдюра — маминого брата, который целых десять лет прожил на другом континенте. Если верить ему, для беззаботной жизни он обходился двадцатью словами.

Торвальдюр был твердо убежден, что именно по причине языка люди и не понимают друг друга.

— Трудно сказать, — отвечаю я Даньелю.

— По-твоему, четырехсот слов хватит?

Я готовлю лазанью для парня, который помытарствовал по миру и выучил слово stinningskaldi — «сильный ветер в шесть баллов», хотя оно ему совсем не требуется, даже если этот ветер дует ему в лицо. Не пригодится ему и то знание, что существует более ста наименований ветра в зависимости от того, откуда он дует, сухой он или влажный, холодный или мягкий.

— Четыреста слов могут тебя далеко завести, — подтверждаю я. (И зачем это «далеко завести»?)

— Значит, есть куча слов, которые не используются?

— Да, можно и так сказать.

Даньель открывает словарь на первой попавшейся странице, тычет пальцем в первое попавшееся слово и спрашивает:

— Ты когда-нибудь употребляла это слово?

Я бросаю взгляд на страницу:

kindarlegur: овечий; простодушный; смущенный.

— Да, употребляла.

— А это?

Мой взгляд опускается за его пальцем на несколько строчек вниз:

kindasnapir: пучки травы, которые овцы выбирают из-под снега.

— Так сразу и не вспомню, употребляла ли я когда-то это слово, — говорю я. — Разводи я овец, как мой сосед, может, я им бы и пользовалась.

Предлагаю Даньелю забрать словарь себе и добавляю, что его подарили на мой день рождения, когда мне исполнилось десять лет.

— Значит, он старый и может считаться антикварным?

Я смеюсь:

— Возможно.

Даньель садится на плюшевый диван, и я чувствую, что ему что-то не дает покоя.

— Он больше не хочет здесь жить.

— Кто больше не хочет здесь жить?

— Папин друг. Он хочет уехать. И они все — вся семья, что живет в доме. Они хотят переехать.

Я открываю кран и наполняю стакан водой.

— И куда они поедут?

— В Германию или Канаду.

Он смахивает с глаз челку. Потом встает, подходит к окну и глядит на улицу.

— Я так старался, чтобы выучить все эти слова.

Я отхлебываю.

— Когда он планирует уехать? Папин друг…

— Он еще не знает. Ему надо накопить денег.

Даньель колеблется.

— Я хочу, чтобы кто-то обо мне заботился. Я хочу, чтобы кто-нибудь ворчал, если я выйду на улицу без куртки.

Он выучил новое слово: ворчать.

Я перетаскиваю коробку с книгами в магазин Красного Креста и ставлю ее у прилавка. Хокун здоровается и сообщает, что знает о моем переезде.

— Не скажу, что это для нас такой уж большой сюрприз, — говорит он, не вдаваясь в подробности.

Он

заговаривает о тумане, который навис и держится всю неделю (такого, мол, давно не видели), и замечает, что и метеорологи ломают голову над столь необычным явлением:

— Похоже, они сами не понимают, откуда такой туман. Говорят, это ни марево, ни изморось, речь идет скорее о загрязнении, что движется с континента к северу через океан и зависает в атмосфере. Но, может, это и вулканический пепел с песчаников, — прибавляет он, качает головой и резюмирует: — Это как смотреть через дно бутылки.

Потом обращается к содержимому коробки и достает из нее книгу, читает, что написано на корешке, наскоро перелистывает и кладет на прилавок. Затем берет следующую книгу и повторяет те же действия. Некоторые заголовки он читает про себя, другие — вслух и, быстро пролистав, складывает книги в ровную стопку на прилавке.

— Книжки не для каждого, — заключает он, завершив проверку.

Хокун замечает, что мало надежды на то, что кто-нибудь купит эти книги, и он поместит их в коробку, которую пометит «Грамматика».

— Но предсказать, что понравится людям, невозможно, — говорит он.

Затем интересуется, не собираюсь ли я пойти по стопам предыдущей владелицы и написать книгу:

— У вас видели на столе какие-то бумаги и подумали, что это черновик романа.

— Видели?

— Ну да, Триггви. Электрик, что подключил вам вчера стиральную машину.

Вообще-то, Хокун даже не ждет, что я буду отвечать на его расспросы, а просто делится со мной информацией.

Отставив коробку в угол, где хранятся книги, он сообщает, что хотел бы кое-что со мной обсудить и рад видеть меня сегодня.

Как он и рассказывал, зимой в городок прибыли беженцы. Среди них был и водопроводчик, которого он мне посоветовал и который сделал мне ремонт в ванной, чтобы я могла пользоваться золотистыми смесителями.

— Мы подумали, не могли бы вы давать уроки исландского беженцам, раз уж вы теперь живете у нас по соседству? Их человек десять.

Он поясняет, что известил управление Красного Креста в Рейкьявике о том, что к ним недавно переехала лингвистка, и поговорил со своей супругой Эвой, и все согласны, что я подхожу для этой работы. Они, дескать, полагают, что одного раза в неделю достаточно. На добровольной основе, конечно, подчеркивает Хокун, но мне, мол, предоставят комнату в том же здании, где располагается его мастерская рам и чучел. Он добавляет, что дети младшего возраста уже ходят в начальную школу, так что речь о взрослых и двух подростках. Один из последних — как раз Даньель, хоть он и не в группе, а прибыл сам по себе с дядей.

Уверяю Хокуна, что Даньель уже неплохо говорит по-исландски.

— Ну да, значит, он сможет помогать на уроках остальным, — продолжает Хокун.

Тут я уже собираюсь ответить, что не уверена, надо ли обучать людей, которые приехали из регионов, разрушенных войной, и мечтают переселиться куда-то еще, малому языку, на котором говорят в стране, где третьи по силе ветра, а слова изменяются по четырем падежам в трех родах, и skilja означает как «понимать», так и «разводиться».