Дюна
Шрифт:
Он почувствовал жар и холод несчетных вероятностей.
Он узнал имена и места, на него обрушились бесчисленные эмоции, он обладал знанием неведомых и неисследованных планет. Пришло время испытывать, пробовать, примечать, но время придавать форму еще не наступило. Перед ним был весь спектр возможностей — от дальнего прошлого до невообразимого будущего, от самого вероятного до почти несбыточного. Бессчетное число раз он узрел собственную смерть. Он увидел незнакомые планеты, новые культуры.
И людей.
Людей.
Они так густо толпились вокруг, что даже его разум не
Он увидел даже гильдийцев.
И подумал: «Гильдия… Здесь-то моя странность будет знакома, такое тут ценят, правда, необходима специя».
Но мысль о том, что придется прожить всю жизнь пересчитывая варианты будущего, как положено водителю космического лайнера, коробила его. Да, так можно было прожить. Но тот вариант будущего, в котором он становился членом Гильдий, отдавал странностью.
«Я обрел новое зрение, я вижу Новую для себя реальность: возможные варианты событий».
Такое восприятие и успокаивало и тревожило, многое в других плоскостях таяло и исчезало с глаз.
Ощущение ускользнуло столь же быстро, как и появилось, и он понял: все переживание заняло долю сердцебиения.
Да, его собственное сознание словно перевернули, словно обрушили на него ослепительный и ужасный свет. Он огляделся.
В окруженном скалами убежище царила ночь. Плач матери еще можно было слышать.
Но сам он по-прежнему не испытывал горя… а часть его мозга, словно полость внутри, отгороженная от остального, уверенно трудилась — обрабатывала данные, оценивая, рассчитывая, получая ответ, как делают это ментаты.
Теперь он понял, что у него есть исходная информация, какая не была открыта ни одному уму до него. Это не сделало пустоту привлекательнее. Внутри словно бы затикал часовой механизм бомбы. И, хотел он или нет, — механизм продолжал тикать. Разум его фиксировал мельчайшие различия вокруг: изменения влажности, температуры… шум ползущего по палатке жука, торжественное появление зари в том куске звездного неба, что был виден через прозрачную стенку палатки.
Пустота была невыносима. Зачем знать, кто и как запустил часы? Заглянув в собственное прошлое, он мог увидеть начало… тренировки, оттачивание талантов, тонкое воздействие сложных дисциплин, даже откровение O.K. Библии в критический момент… и, наконец, такой излишек специи! Он глядел вперед, туда, где гнездился страх, и видел все, что там было.
«Я чудовище, — подумал он. — Урод!»
— Нет, — сказал он. — Нет. Нет! НЕТ!
Он понял, что бьет по полу палатки кулаками. (Невозмутимая часть его существа восприняла этот интересный эмоциональный всплеск и принялась вычислять поправки).
— Пол!
Мать была рядом, она держала его за руки, лицо серым пятном проступало в полумраке.
— Пол, что случилось?
— Это ты! — сказал он.
— Я здесь, — тревожно ответила она, — все в порядке.
— Что ты сделала со мной? — произнес он.
В мгновенном озарении она угадала какие-то причины такого вопроса и ответила:
— Дала тебе жизнь.
Ответ, совершенно правильный и точный, определен был и инстинктом, и ее собственными утонченными познаниями, только эти слова могли
успокоить его. Он почувствовал на своих плечах ее руки, разглядел неясные очертания лица. (Его неутомимый мозг подметил теперь в ее чертах некоторые генетические особенности, ввел информацию и принялся за дальнейший расчет).— Пусти, — сказал он.
Услышав сталь в его тоне, она повиновалась:
— Ты не хочешь сказать мне, что случилось, Пол?
— Разве ты не представляла, что делаешь, когда учила меня всему этому? — спросил он.
«В голосе его нет больше детства», — подумала она и произнесла:
— Как и любой родитель, я надеялась, что когда ты вырастешь, станешь иным, выше меня.
— Иным?
Уловив горечь в его словах, она сказала:
— Пол, я…
— Тебе не нужен был сын! — сказал он. — Тебе нужен был твой Квизац Хадерач! Дочь Гессера мужского пола!
От его тона она смутилась:
— Сын…
— И ты даже не посоветовалась обо всем с отцом.
Не остывшим еще от горя голосом она проговорила:
— В том, каков ты есть, Пол, доля наследственности твоего отца столь же велика, как и моя доля.
— А воспитание, — сказал он. — Все эти штуки, которые… разбудили… спящего…
— Спящего?
— Здесь, — он поднес руку сперва к голове, а потом к груди, — во мне. Это все длится… длится… длится… длится… и…
— Пол!
По голосу она слышала, что он на грани истерики.
— Послушай меня, — сказал он. — Ты хотела, чтобы Преподобная Мать узнала о моих снах. Теперь слушай сама. Только что я видел сон наяву. И знаешь, почему?
— Успокойся, — произнесла она. — Если что-то…
— Это специя, — сказал он. — Здесь она во всем: в воздухе, в почве, в еде. Гериатрическая приправа. У нее есть общее с зельем ясновидения. Она тоже яд!
Джессика застыла.
Тихим голосом он повторил:
— Яд… скрытый, незаметный и необратимый. От него не погибнешь, разве только если перестанешь принимать. Мы теперь не можем покинуть Арракис, не унося его частичку в себе.
Его ошеломляющее самообладание не оставляло возможности для спора.
— Ты и специя, — сказал Пол. — Специя изменяет каждого, кто принял ее слишком много, но благодаря тебе я могу изменить свое сознание. Перемена из области подсознательного, где ее так легко проглядеть. Я вижу ее.
— Пол, ты…
— Я вижу ее! — повторил он.
В голосе его слышалось безумие, она не знала, что делать…
Но когда он заговорил вновь, в словах его железом звенела все та же непререкаемость:
— Эта планета для нас ловушка.
«Да, мы в ловушке», — мысленно отозвалась она.
Вновь приходилось ей признавать правоту сына. Никакой нажим со стороны Бинэ Гессерит, никакие хитрости, ни ловкий замысел не могли теперь освободить их от Арракиса полностью. К специи привыкают. Тело ее уже знало это, пока дремал ум.
«Значит, здесь нам жить и доживать, — подумала она, — на этой адской планете. Это место предусмотрели для нас, если, конечно, мы сумеем ускользнуть от Харконненов. Вот моя будущая политика: прикидываться племенной кобылицей, сохраняющей важную генетическую линию для Бинэ Гессерит».