Чтение онлайн

Я выхожу из комнаты и иду к себе, в поисках любых средств, которые могут помочь ему расслабиться. Потому что я не думаю, что Баш болен — я думаю, что Кэш выгорел.

Когда я возвращаюсь в его комнату, он уже под одеялом, лежит на спине, руки сложены на животе, почти как у покойника, и уставился в потолок.

Я с трудом сдерживаю тревогу, видя его таким отстранённым. Мне интересно, что он увидел за время своего отсутствия, что заставило его так измениться.

Я тихо включаю Bluetooth-колонку и запускаю свой любимый успокаивающий плейлист — тибетские поющие чаши.

— Гвен, — он произносит моё имя так, будто оно что-то значит. Как будто

— Баш, — отвечаю я, намекая, чтобы он не вмешивался и позволил мне позаботиться о нём. Потому что кому-то это нужно.

Я задергиваю тяжёлые шторы и возвращаюсь к нему. Он следит за мной взглядом, но в остальном не двигается.

Я упираюсь коленями в край матраса на противоположной стороне кровати и поднимаю стеклянный флакон с лавандовым маслом. Оно прозрачное, и внутри плавают настоящие веточки.

— Я встану на колени на твоей кровати и буду втирать это в твои виски. Пожалуйста, постарайся не возбудиться.

Он внезапно и искренне смеётся, и мне становится легче.

— Хорошо, Гвен. Если тебе от этого станет легче.

С нежной улыбкой я забираюсь к нему в постель.

— Да, я делаю всё это, чтобы мне стало легче.

Он закрывает глаза, и я замечаю, что Баш никогда не расслаблялся со мной так, как сейчас. На самом деле, я думаю, что Баш вообще ни с кем не расслабляется.

Ему было больно.

Слова Клайда эхом отдаются у меня в голове, и я понимаю, что дело не только в этом. Мне было больно. Но это? Башу действительно больно. Это другое, и я это ненавижу.

Я придвигаюсь так близко, что мои колени упираются в его руку. Затем я выдавливаю несколько капель масла на кончики пальцев, растираю их, чтобы масло нагрелось, и осторожно протягиваю руку над ним, чтобы нежно надавить указательным и средним пальцами на его виски.

Сначала он напрягается, но потом расслабляется. Я осторожно двигаюсь по кругу, слегка замедляясь с каждым движением, как будто могу снять напряжение в его теле одними лишь кончиками пальцев.

— У тебя был непростой год, Баш, — тихо говорю я. — Ты через многое прошёл.

Его щека дергается.

— Неправда.

— Да, правда. Ты пережил сильное эмоциональное потрясение. Трипп. Твоя бывшая. Сложная операция. — Я молчу несколько секунд, на кончике моего языка вертится ещё одна причина, по которой он переживает.

— Я, — наконец говорю я.

Он резко открывает глаза и смотрит на меня, пока я продолжаю делать ему массаж.

— Ты в отключке. Твоя нервная система, должно быть, перегружена. И да, твой шов может зажить, и физически ты можешь чувствовать себя хорошо, но те шесть недель, которые они рекомендуют, могут быть чем-то большим. Как твоё психическое здоровье? Как твоё эмоциональное состояние? Стресс часто становится причиной развития болезни.

Он смотрит на меня, опустив веки. Он ничего не говорит, поэтому я продолжаю.

— На твоём месте я бы не была в порядке. Тебе нужно заботиться о себе, а не только о других. Иначе это обернётся против тебя.

— Я знаю, — шепчет он, снова закрывая глаза, словно слишком устал, чтобы держать их открытыми.

— Тебе не больно? — спрашиваю я, не желая продолжать мягко отчитывать его.

— Нет.

Я делаю паузу, добавляю ещё масла и убираю пальцы с его висков, нежно массируя лимфатические узлы на его шее.

— У тебя хорошо получается, — бормочет он, кладя руку мне на бедро, как будто это самое естественное

Я прочищаю горло, стараясь не зацикливаться на этом прикосновении.

— Спасибо. Клайду тоже нравится. — Я не могу говорить о нём без улыбки. Я и представить не могла, что наши отношения принесут мне столько радости. Мне кажется, это судьба, что он зашёл в студию йоги в тот день. — Знаешь, ему уже лучше. Думаю, он сможет вернуться к тому графику, о котором мы договаривались, если его эрготерапевт согласится.

Баш глубоко вздыхает, когда я прикасаюсь к нему.

— Это хорошо. А как же ты?

Я облизываю губы, и от волнения у меня сжимается грудь.

— Я устроилась на работу на курорте в Коста-Рике, так что скоро ты меня не увидишь. Думаю, я уеду немного раньше и попутешествую по другим частям страны. В любом случае меня ждут новые приключения.

Между нами повисает тяжёлая и неловкая тишина. Я не могу не задаваться вопросом, звучат ли мои слова для Баша так же пусто, как они звучат в моей голове. Проходит несколько секунд, и я возвращаюсь к текущей задаче, нажимая сильнее, чтобы скрыть внезапно охватившее меня смущение.

Я украдкой бросаю на него тревожный взгляд, замечая серебристые блики в его бакенбардах и тёмную щетину на щеках. Его губы приоткрываются, и от предвкушения его ответа у меня внутри всё переворачивается. Не знаю, почему меня так волнует его мнение, но волнует.

Я ожидаю, что он скажет что-нибудь о моих планах на будущее — выскажет своё мнение, — но он застаёт меня врасплох, когда спрашивает:

— Что там с твоим отцом?

У меня перехватывает дыхание, и я задумчиво склоняю голову набок. Возможно, это первый личный вопрос, который Баш задал мне, хотя я и не особо делилась с ним информацией. Но я понимаю, что знаю о нём гораздо больше, чем он обо мне.

— Ну, мы отдалились друг от друга.

Он ворчит, когда я провожу пальцами за его ушами, а затем спускаюсь к шее.

— Он выгнал меня, когда мне было восемнадцать. Что на самом деле не так уж плохо. Я имею в виду, что я была взрослой. Но в основном это было из-за того, что я не делала того, чего он от меня хотел. Он невероятно старомоден.

— Что он хотел, чтобы ты сделала?

— Выйти замуж за моего школьного парня и создать семью или, может быть, получить диплом — но в основном для того, чтобы я могла найти мужа. Увы, я не хотела ни того, ни другого. Я решила, что буду развлекаться, заниматься случайным сексом, медитировать, опустив ноги в песок, и втирать в людей лавандовое масло. Он не разговаривал со мной с тех пор, как я ушла, собрав все свои вещи в один чемодан. Иногда мне кажется, что я продолжаю переезжать только назло ему, чтобы доказать, что я сама решаю, как мне жить, когда и где я в конце концов осяду. Чтобы доказать, что я могу жить счастливой, полноценной жизнью, не подчиняясь его правилам.

Я усмехаюсь, пытаясь скрыть абсурдность ситуации.

— Он всё ещё не хочет с тобой разговаривать? Десять лет спустя?

— Дело было не столько в йоге — хотя он ясно дал понять, что считает это глупостью, — сколько в контроле. Ему не нравилось, что я не делаю то, что он хочет. Моя мать взяла на себя роль домохозяйки, что было бы совершенно нормально, если бы не было токсичным. Если к его приходу домой на столе не был накрыт ужин, начиналась пассивно-агрессивная чушь. Рубашка не выглажена идеально? Тогда он начинал шутить, что для неё это слишком сложная работа. Но ничего смешного в этом не было.