Чтение онлайн

И хотя в этой истории всё зависит от повествования Берил, оно вовсе не ограничивается ее финальным рассказом. Ее влияние проявляется намного раньше, еще с лондонского эпизода, и она становится одним из повествователей «Собаки Баскервилей». Причем таким повествователем, который, стремясь втянуть сыщика в свою игру, постоянно смещает историю в сторону мелодрамы.

Именно Берил нагнетает ту зловещую атмосферу, в которую погружено прибытие Генри Баскервиля в Лондон: она отправляет анонимное послание, подстраивает исчезновение башмаков и организует слежку. И нет ничего удивительного в том, что эти события выглядят столь демонстративно, ведь их цель — подстегнуть воображение. Повествование Берил начинается еще до ее появления в книге, и каждая его деталь направлена на то, чтобы привлечь и заинтриговать

главного адресата, человека, благодаря которому убийство может состояться, — Шерлока Холмса.

Кроме того, Берил заводит роман с Баскервилем, причем она же подталкивает Холмса составить иллюзорное представление об этом романе. Берил известно, что Стэплтона интересует исключительно Лора Лайонс, однако ей удается выставить его ревнивцем, который не может стерпеть ее зарождающихся отношений с Генри, и таким образом подкрепить подозрения в плохом обращении супруга с ней. Нетривиальный ход, учитывая, что на самом деле Берил замышляет убить мужа [48] .

Шехерезада, рассказывая истории, спасала собственную жизнь, Берил [49] же использует повествование для убийства и обогащения. Причем убийство совершается без оружия, без угроз, даже без оскорбительных высказываний: жертва сама спешит навстречу своей смерти под аплодисменты остальных персонажей, — трудно отыскать в анналах преступного мира другой столь же оглушительный успех.

Если даже не брать в рассмотрение всех фактов, которые можно предъявить для доказательства вины Берил, а оставаться на фантазматическом уровне, все указывает на то, что в повести говорится о преступлении женском. О преступлении жены, которая когда-то, вероятно, любила мужа, но теперь считает его посредственностью и, после того как он ей изменил, понемногу прошла путь от любви к ненависти.

В этом смысле именно Берил, а не безобидного пса, воспитанного ее мужем, можно назвать настоящей собакой Баскервилей. То, как она описана в конце повести («В ее глазах блеснула жестокая радость, зубы сверкнули» [50] ), предполагает, что в этой истории действительно есть чудовище, только оно вовсе не там, где Конан Дойл, сбитый с толку своей ненавистью к сыщику, упрямо его ищет.

Однако можно ли сказать, что в книге всего одно чудовище? Видя, как ведет себя Берил, невольно задаешься вопросом: а не берет ли она на себя, возможно неосознанно, роль из другой, более давней истории — роль женщины, которую Хьюго Баскервиль сделал своей пленницей, а потом затравил до смерти?

Ведь финальная сцена как бы замыкает круг

злодеяний, начатых первым преступлением Хьюго. Убийством мужа Берил еще и мстит за гибель той девушки. Но одновременно она прокладывает себе дорогу в семейство Баскервилей, поскольку есть все основания думать, что по прошествии времени, которого требуют приличия, она женит на себе Генри и станет новой хозяйкой особняка.

Однако наследнику тогда, пожалуй, не стоит слишком рассчитывать на собственную безопасность: можно легко себе представить, что несколько лет спустя Генри Баскервиль погибнет в результате несчастного случая — например, отправится искать лошадь, заблудившуюся на болотах, — оставив состояние, землю, особняк и собственное имя безутешной молодой вдове.

И тогда Берил, счастливая обладательница Баскервиль-холла, символически завершит, на этот раз в обратном направлении, путь, который проделала девушка-пленница, когда бегом удалялась от особняка, чтобы найти свою смерть на дне оврага, — это будет своего рода отклик на мольбу умирающей девушки об отмщении.

С такой точки зрения получается, что Берил мстит за пленницу, убивая наследника ее убийцы и присваивая себе его особняк. Но можно сделать еще один шаг и задуматься, не могла ли ею управлять без ее ведома та погубленная девушка? Не идет ли тут речь о чем-то вроде одержимости ее духом?

Если принять мою гипотезу и признать, что литературные персонажи могут свободно перемещаться между миром реальности и миром вымысла, можно также предположить, что им случается перемешаться и в границах вселенной вымысла, между разными эпохами, и что литературный мир, подобно нашему, наводнен призраками?

То, что призрак девушки, преследуемой Хьюго Баскервилем и сгинувшей в овраге на Дартмурских болотах, бродит по книге Конан Дойла в поисках словесной могилы, удивит лишь тех, кто не верит в реальность литературных персонажей и в их требования, которые они, как и мы, пытаются заставить уважать.

Выходит, в повести рассказывается о двух случаях мести, разделенных эпохами и мирами: о мести обманутой жены, Берил, подкрепленной местью из более давних времен, тоже проступающей в этой книге, — местью убитой девушки, которая, будучи не в силах обрести покой, больше двух веков требовала справедливости.

Кстати, и сама Берил, возможно не отдавая себе отчета, весьма просто, но наглядно показывает, что она как бы играет роль той девушки, затравленной Хьюго Баскервилем, и неосознанно мстит за ее смерть.

Она запирается на втором этаже в доме наследника Баскервилей, связывает себя и выставляет напоказ следы ударов; обматываясь простынями, словно мумия, она уподобляется призраку девушки, которую Хьюго, чтобы совершить над ней насилие, запер на втором этаже своего особняка.

А смерть Стэплтона на болоте тоже, словно в зеркале, повторяет смерть Хьюго. Только тот умер среди болот, преследуя женщину, в то время как за ним самим гналась собака, а его наследник погиб от руки женщины, пытаясь спасти собаку.

Получается, что финальная сцена повести обладает всеми свойствами искупительной церемонии, в которой проигрывается, пусть и без ведома участников, исходное преступление, словно Дартмурские болота все еще населены призраками, которые стремятся обрести покой и просят им в этом помочь.

Все происходит так, будто за спиной преступницы, затеявшей интригу, основанную на литературном повествовании, маячит другая, более страшная фигура — призрак, который вселился в героиню и не отпускал ее, пока та не дала ему возможность обрести покой в том промежуточном мире, где он обитает уже несколько веков.

Ведь неправда, что мертвецы мертвы. В мире вымысла, как и в реальном мире, у них свое, особое бытие, и они по-прежнему соседствуют с живыми, воздействуя на их решения, диктуя им слова и даже мысли, и не менее настойчиво и властно, чем мы сами, требуют, чтобы их наконец заметили и выслушали.

Редактор О. Поляк