BLOGS
Шрифт:
Мы прилетели, разгружаемся. Даже не технику ещё разгружаем, а свои пожитки: палатки, ящики с едой и шмотками, -рассказывал, помню, Коля мне ту историю в уличном кафе, где присели мы на чаёк. Говорят, Коля попивал сильно, но я его пьяным не видел ни разу. Вот и здесь, в уличном кафе, он мог ведь взять пиво или водки, вчерашний перегарчик всё ж чувствовался, но он взял вместе со мной чай. Как и я, опустил два пакетика в один стаканчик, посмеиваясь: «Да, крепкий чай, чефирчик - это только с возрастом начинаешь понимать...» Ну, короче... А тут - раз, и стрельба начинается. Причём резко, с двух сторон. Дело ж в начале лета 1996-го было. Вроде всё под контролем, даже в Грозном тихо, бои где-то в горах... А уж Ханкала ведь, ну ё-моё, уж куда важнее, куда тыловее? И тут, значит, начинают шпарить по нам. И все сильнее и сильнее. Потом смотрю - фу-у-у-у - гранатомётная дура влетает -горит МТЛБэшка... Пули свистят, страшно, конечно. Наши огрызаются. Мы рассыпались, только мне с несколькими пацанами не очень-то повезло. Откуда-то сбоку загрохотали два крупняка... От них
Я слушал, помню, с какой-то горечью и с непроходящим недоумением: вот четыре года назад, той ночью, с молитвой и вином я рассказывал им про Приднестровье, и казалось тогда и им, и мне, что войны, которые катятся по всему югу страны -это тупое недоразумение, что кровь на телеэкранах должна вот-вот закончится, а уж пацанов и девчонок, сидящих на весёлой ночной квартире нашего дома, войны уж точно не коснуться. Коснулись...
Но тут вдруг хлоп - и бетонный блок пополам. Прямо рядом со мной. Бац - второй кусок отлетает. Будто кто-то видит меня и вокруг обламывает прямо по контуру. Там двое технарей со мной было... у них роба серая такая, я их ещё за вертолётчиков сначала принял... На моих глазах кусок бетона отлетает и пуля парня складывает пополам... У второго нервы не выдерживают - он к нам, а у нас уже и прятаться негде. Прилип прямо ко мне. Орёт: «Суки, ну, суки же!.. Торгаши наши грёбаные. Ну почему у них такие винтовки есть, а у нас нет?! Какая-то падла продала... » Я там и думать тогда ни о чём не мог, а уж всерьёз слова парня точно не принял... Какие винтовки? Он что -думает, что это из винтовки фигачат? Чтоб бетонные блоки, как орехи, разлетались?! А парняга тот из-за пазухи крестик достал, целует его и крестится... не поверишь - я почему-то прямо тебя сразу вспомнил... Да. И слова твои вспомнил.
Чётко, будто громкую запись где-то в душе включили. Ты в молитве тогда ночью говорил: «Пусть минует их чаша сия горькая - хоронить друзей, да и врагов хоронить тоже...» Может, ещё потому летали позади нас подкидываемые пулями, чашки и баки со столов... Немного поодаль что-то вроде столовки под навесом было... Пули цокают по бетонке, и тарелки от рикошета аж взлетают... Куц, куц, куц... И сам я молиться стал. Точно фронтовики говорили: под бомбёжкой атеистов нет.
Так вот, Григорий Иванович, шуганули там боевиков, десан-тура и ребята какие-то, - отбились, конечно... А я вдруг узнаю, что нас молотили и вправду винтовкой. Ты знал, что есть такая винтовка? «Взломщик» называется. Нет? Не встречалась? Блин... вот зараза. Её большой партией не выпускали, она чуть ли не экспериментальной была... Говорят, что патрон 12,7 на базе ДШК... Короче, был я там три ночи и четыре дня и, как эти винтовки попадают к боевикам, узнал от и до... И что потом бывает: каждый день из Ханкалы вертолёты с двухсотыми уходили. Ярмарка смерти... Одна б... продаёт и зарабатывает, другая сволочь на похоронах бизнес делает, а в это время -«Голосуй или проиграешь!». Все мозги вынесли... Молюсь я... И чем больше молюсь, тем больше обнаруживаю, что нет главного у нас - нет второй заповеди. И давно нет. «Возлюби ближнего, как самого себя...» Убей ближнего, продай, обмани -этого навалом. Тогда почему Бог не наказывает? Да потому, что нет его...
Я тоже так думал. Но только несколько минут. Может, даже не минут, а секунд...
– говорю я Коле о том, что когда-то время нашей молитвы осталось для него за кадром. О том, как мы с другом сдавали оружие и вдруг открылся космос, рациональный, сухой и нейтральный, как сейчас лицо самого Коли и шершавые его щеки, глаза шершавые. Только боль где-то там, на глубине его рассказа была не сухая, а кровоточащая...
– Но Его не было бы, если бы не было наших мыслей о Нём. А они есть, Коля... Ты понимаешь, в чём дело? Сам факт наших мыслей о Нём, само различение Добра и Зла есть подтверждение Его. Ведь если бы Его не было, мы б всё происходящее считали нормальным, обычным... Что и было до Христа, что и было до умов античности, узнавших однажды Неведомого Бога... Во всяком случае, так они, язычники, даже на памятниках своих писали - «Неведомому Богу». Только не понимали, что это и есть Бог, а остальное - истуканы...
– Я молюсь. Но нет ответа, - тихо произносит Коля.
– Я - ответ...
Коля не услышал. Он умер через несколько лет. Но каждый раз, когда мы с ним встречались, он рассказывал мне одну и ту же историю... Это было как дежавю: «У второго нервы не выдерживают - он к нам, а у нас уже и прятаться негде. Прилип прямо ко мне. Орёт: «Суки, ну, суки же!.. Торгаши наши грёбаные. Ну почему у них такие винтовки есть, а у нас нет?! Какая-то падла продала...» Я там и думать тогда ни о чем не мог, а уж всерьёз слова парня принять-то и вовсе... Какие винтовки? Он что - думает, что это из винтовки фигачат? Чтоб бетонные блоки, как орехи, разлетались?! А парняга тот из-за пазухи крестик достал, целует его и крестится... не поверишь -я почему-то прямо тебя сразу вспомнил... Да. И слова твои вспомнил. Чётко, будто громкую запись где-то в душе включили. Ты в молитве тогда ночью говорил: «Пусть минует их чаша сия горькая, хоронить друзей, да и врагов хоронить тоже...» Может, ещё потому летали позади нас, подкидываемые пулями, чашки и баки со столов... Немного поодаль что-то вроде столовки под навесом было... Пули цокают по бетонке и тарелки от рикошета аж взлетают... Куц, куц, куц... И сам я молиться стал. Точно фронтовики говорили: «под бомбёжкой атеистов нет... » И потом опять старая песня, что Бога нет. Мне казалось, что он просит меня помочь ему возродить веру...
а была ли она у него? Я каждый раз снова пытаюсь докричаться до Коли. Он говорит, что молится. Верю. Но между ним и Богом что-то стоит непрощённое. Предательство? Или он сам, некий «особый опыт, особое Я»? И прыгали у него перед глазами чашки... Несколько лет чашки прыгали, а до чаши так и не дошёл...Десять лет, как Коля умер... Уже десять лет. Со своей заци-кленностью на предательствах он ходил меньше, получается, что лет шесть. Пьяным я его не видел, но говорили, что он сильно попивает, что и с женой там что-то совсем разладилось. Может, тоже на почве подозрительности, неверия. от неверия себе устаёт любой человек. Устала и Колина жена, устал и сам Коля...
Может, я чего-то я не смог ему объяснить. что обретение веры - не хэппи-энд, как и свадьба, как присяга, как любой верный шаг, который не переносит тебя в Царствие Небесное, а открывает путь, которым потом очень трудно идти.
...Часто вспоминаю этих пацанов. Поминаю - одного за упокой, другого за здравие. Но чаще просто вспоминаю. И себя -даже уже вывалянного, истрёпанного и имеющего не простой опыт - всё равно пацан. Вот когда-то белой бессонной ночью один пацан идёт утихомиривать других разгулявшихся пацанов, а их всех вместе утихомиривает Бог, давая возможность молиться и мыслить о жизни, видеть её или хотя бы учиться видеть. Всё остальное - вопрос веры и любви, любви и веры. Попробуй их из жизни убрать. Тогда ад и выдумывать не надо.
2013 год
САПЕР
Маленький деревянный храм в посёлке, прилепившемся к довольно большому городу. Когда-то это был посёлок лесников, теперь его называют «маргинальным». Ночь, как с картинки, - мягкий снег валит густо, морозца почти нет. Тепло, бело и сказочно.
Народ в храме почти весь свой, знакомый друг другу. Но всё-таки есть немало и совсем неизвестных лиц. Батюшки исповедуют, идёт вечерняя служба. Дело к полуночи... В храм заваливает куча народу. Довольно деликатно заваливает, не шумно, как это бывало тогда, когда храмы только открывались, но всё равно создают у входа суету. Особенно цыгане, пришедшие, видимо, целыми семьями и кланами. Но молодцы -ведут себя хоть и бестолково, но с благоговением: считают очень важным «поставить свечечку», протолкаться до распятия и до амвона, а потом так же, с благоговейными лицами, откуролесить и отмять ровный строй прихожан на пути обратно к двери. Пара накрашенных девиц и пара странноватых местных тётек, тоже накрашенных, «ставят свечечку» не менее активно, чем цыгане. И вот уходят. Почти все цыгане и накрашенные тёти.
В дверях появляется высокий симпатичный молодой мужчина. Если сказать, что он пьяный, - это почти ничего не сказать - в дугу! Но в нём есть главное - в нём есть понимание, что он «в дугу». И потому он старается быть «незаметным» и тихим. Крестится он, когда все крестятся, но руки выписывают какую-то «арабскую вязь» вокруг лица и тела - что-то среднее между буквой У и Z... Неважно. Он тихо пытается даже подпевать. Но пьяного ума хватает, чтоб опять же определиться: кроме «Господи, помилуй», других слов не получается... Ладно. Теперь он начинает кланяться... Ага. Вокруг него всё больше пространства, потому что при каждом поклоне его швыряет не по «фарватеру»... Потом прямо во время Херувимской песни в кармане у высокого пьяного красавца запел телефон. Какую-то грустную песенку французского шансона, кажется... Казалось, что к пению клироса вот-вот присоединится Шарль Азнавур. Наш богомолец через несколько секунд догадывается, что это его телефон звонит. Потом ещё через несколько - что звонит вот тут, в левом кармане, потом ещё секунды на вытаскивание, и ещё пару-тройку секунд на то, чтоб определиться: отвечать или не отвечать? Не отвечать. Ага. А ещё лучше выключить на хрен этот дурацкий телефон и перекреститься. Ага. С поклоном. В общем, мама дорогая... Поклонился по полной.
Чувствую, он сейчас упадёт. Подвигаюсь к нему, дёргаю за рукав, на ухо тихо говорю: «Упадёшь ведь... Ты молодец, но давай завтра на службу придёшь, а? Завтра тоже служба будет...» Он смотрит на меня красными-красными уставшими глазами, прикладывает палец к губам - тссс... «Мне надо!» Отворачивается. Крестится широким рисунком Андреевского флага и опять кланяется. Ну, ёлки-палки! Господи, помилуй!
А служба идёт. А мир и приход радуется Рождению Христа. Радуется тихими улыбками, потому что видно уже, что накрывает усталость детей. И они клонят головки к маминым и бабушкиным подолам. Вот уже и присаживаться ищут те, кто постарше или кого ноги не держат. Служба идёт... Вот вынесли Чашу... Вот запели Символ Веры. И богомолец, который так пьян, поёт уже более складно. Частями. Видно, что прислушивается, а Символа Веры ещё путём не знает... И стоит уже столбиком, уже поклоны ровные. И даже что-то невидимое как-то тянет его к алтарю. И он всё ближе к амвону, всё ближе.
Перед причастием шевеление в зале. Перестраиваются, складывают руки на груди, мужчины вперёд... Высокий человек тоже складывает руки. Дядька рядом со мной говорит ему: «Тебе нельзя...» В глазах Высокого восклицательный знак! И вопросительный вдогонку... «Ты ж выпимши... И не исповедался. Надо ж перед причастием поститься. Даже не есть ничего. Тебя не допустит батюшка!» Высокий понимает, что не его нынче Чаша, и с грустью отходит в сторонку.
Я прохожу мимо него: «Ты причаститься тоже хочешь? Подойди к батюшке - он расскажет тебе, как правильно подготовится». «А к кому? Кто тут старший?» - спрашивает Высокий, а я с удивлением вижу, что он уже трезв. Службу, как часовой, отстоял - и трезв!