BLOGS
Шрифт:
Мы оба не ответили на наши вопросы в письмах и самим себе. Впрочем, не знаю, может она по-женски как-то себе и ответила... Не знаю. Я ж её больше не видел.
Может быть, ещё и потому не ответили, что ответы помешали бы высоте памяти - памяти танца с потрясающим ощущением Единственной и Единственного, с потрясающим ощущением судьбы; с верой в любовь с первого взгляда на всю жизнь. Потому что мы оба теперь знали, что любовь с первого взгляда бывает...
2012 год
ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ
Перекур в ПечорНИИпроекте. За окном метель и мороз под минус сорок. Там дышать нечем, даже глаза замерзают. Потому что за окном Воркута. В курилке тоже
Лица еврейские, карело-финские, русские, немецкие и почти кавказские (а может, чуть-чуть еврейские).
– Вот китайская чайная роза, что позади тебя, - говорит весь в белом еврей с красивым сочетанием имени-отчества, с красивой причёской, весь седой-седой, - она была засохшая вообще. Ни листика, ни сколь-нибудь живого стебелька. А стояла внизу у лестницы в горшке - видно выбрасывать её хотели. Там уж поверх грунта и извёстка была, и битое стекло... Принёс к нам в отдел, у принтера поставил и полил...
Куст китайской чайной розы выше меня на голову. Он уже отцвёл, но коллеги Еврей Евреича кивают головой, подтверждая, когда он говорит: «Вы себе представить не можете, как она красиво цвела! Она будто благодарила меня и весь наш институт, что мы взяли её на поруки...». Все, будто в первый раз, рассматривают сочный громадный куст, делающий совершенно параллельным мир курилки к мирам за окном или в зале конструкторов с острой геометрией рейсфедеров, планшетов,
настольных ламп, похожих на кузнечиков-инопланетян.
А над головами нашими теперь мы все уже замечаем целые каскады вьющихся растений. Впрочем, теперь припоминается, что они есть и в коридорах института, а не только в курилке. Слушаю продолжение: «Посмотрите на эту драцену... Я её у мэра нашего украл. Ну, не украл, а коварно мы вместе с мэром обманули его секретаршу. Милая женщина не хотела мне отщипнуть росточек... Говорит, «не время», весной только можно». А там одна веточка и вправду обламывалась. Я говорю: «Засохнет ведь - давай доломаю. Подрежу, в стаканчик с витаминками положу». Нет, говорит, и всё - и не давала... Ну, мы с Игорем Леонидычем маленько схулиганили... Он перед секретаршей честно оправдывался, что сломал нечаянно - дескать, жалюзи открывал... Теперь, клянусь, у нас драцена больше, чем у него в кабинете. А все почему? Горшочки надо вовремя менять! Она ж на корень оглядывается! Она ж тебе не фиалка какая-нибудь!»
– А у меня, Лео Маркович, помните (он называет растение, как рецепт, - что-то типа «хренперинбубоцию полофи-генную»), тоже ведь выбрасывали. Стояла себе на подоконнике в филиале Горного института. Студенты уронили и хотели выбросить... Я забрал. За пазухой нёс. Такой же мороз стоял. Сначала домой, а потом сюда - так же, за пазухой...
Дальше весь разговор - о судьбах вот этой лимонной забу-бенции, вот этого аленького цветочка, вон той каскадной красивой сказки. Интересно! Мир цветов и людей в снегах...
...Через сорок минут мы на наших УАЗиках будем буксовать в заносах на Западном кольце, и застынет даже чай в термосах. Тьма будет приходить с океана, и далёкие огни Воргашо-ра - жёсткого, побелевшего от мороза в своих бетонных конструкциях - будут казаться тёплыми огоньками. Уже хотя бы потому, что они единственные в этом мраке пурги, бесцветья и усталых глаз - усталых уже к четырём часам вечера.
А где-то в тридцати минутах езды осталась зелёная цветущая лакуна, созданная людьми, чтобы победить серость и мрак Полярной ночи. И ведь пол-Воркуты были такими - создавшими подоконники
«имени Сулавеси и Ямайки», коридоры имени Крыма, курилки имени Тавриды... Вкус к жизни и свету, и цвету. Модель своего Эдема... Своего потерянного рая... Потерянного из-за страсти покорения мира.2012 год
ВОЙНА ГЛАЗАМИ ОТЦА
Как сыну рассказать о войне отца? Можно ли рассказать о той войне человеку, не знающему, наверное, и сотой доли обстоятельств быта, настроений, нервов? Только очень приблизительно... Поэтому я о той войне рассказывать и не буду. Я представлю своего отца - Спичака Ивана Гавриловича. И представлю так, как, скорее всего, представился бы он сам.
Сначала, как положено солдату... «Призван в сентябре 1941-го. Уходил на фронт в составе сборного батальона, одним из последних из г. Бердянска (тогда г. Осипенко) Запорожской области Украины. Немцы были уже на подступах. Два дня мы составом примерно в 200-240 человек под командованием неизвестного мне майора двигались в сторону Синельниково. Эти два дня мы были ещё вместе со старшим братом Павлом. Ночевали либо в сельхозпостройках, либо в каких-то хозяйственных помещениях. На третье утро очень рано, я, раздобыв табачка, побежал к брату в соседний сарай, чтоб на двоих раскурить самокруточку - метрах в трёхстах от нашей стоянки.
Сарай оказался пуст - какая-то бабушка, подметающая пол, сказала, что солдат часа три назад подняли, и они ушли... На Крым куда-то. Навсегда запомнил то утро. Я сел, заплакал, курил самокрутку крупными затяжками и вдруг чётко понял, что закончилось всё - вообще всё. И юность, и мир, и даже мир как бы большой - всё теперь в моей жизни будет не так. И ещё неизвестно - будет ли сама жизнь?
С братом мы встретимся только в 1946-м. Он придёт совсем седой после плена, после тяжёлых проверок СМЕРШа в г.Юхнове, где на пересылках проверялись многие, прошедшие немецкий плен, но Павел придёт с честью. Он защищал Севастополь. И, похоже, досталось ему там сильно. В плен-то он попал в беспамятстве - контуженый был и раненый...»
Ещё через два дня сборный батальон, где, в самом деле, была одна винтовка на пятерых и по пять-шесть патронов, не дойдя до Синельниково, попал в бой - немцы обошли... Батальон в степи был беззащитен. Его уничтожили почти полностью. Семнадцать человек, по воспоминаниям отца, собрались ночью в балке, в степном овраге, приняли решение выходить к своим на север, потому что на востоке уже были немцы... Вышли.
С октября 1941-го отец в 462-м сапёрном батальоне160-й стрелковой дивизии. За войну был ранен трижды: в конце марта 1942-го, в середине апреля 1943-го, и 3 апреля 1944 года тяжёлое ранение и контузия сделали отца инвалидом... Восемь месяцев госпиталей... Но если по порядку, то отец после ранений был и в выздоравливающем батальоне (с.Мцхета, г.Гори Грузинская ССР), а в феврале 1944 года уже в звании сержанта переведён в дивизионную разведку при 212-м полку. Последнее его воинское подразделение - это эвакогоспиталь №1504. Отсюда в звании старшины уволен в запас в декабре 1944 года и вышел за ворота госпиталя на костылях.
Небольшие рассказики о фронтовых эпизодах самого отца, с максимальным сохранением его стиля изложения и словечек -пусть они и будут памятью о моем отце. Пусть говорит он сам...
...В 41-м осенью утром просыпаешься и не знаешь, доживёшь ли до полудня. Оно, конечно, так и в другие периоды бывало, но в 41-м ещё и отступление, безнадёга, ощущение бессилия... Вот, думаю, знал бы комбат тогда, что вот стоит Ванька Спичак, солдат в конце строя, - я ж маленький-маленький был. Это на войне я немного подрос, а так ведь винтовка выше меня была... Вот знал бы комбат - есть в строю парень, который до Победы доживёт. И даже вот скоро 50 лет Победы ... Комбат бы меня на руках носил... Командир дивизии бы носил и всем показывал - ребята, победим!..