BLOGS
Шрифт:
Обидно за то, что у неё сильно проявлялся молдавский акцент и она «лёкала» как ребёнок. Обидно, что её брат, гадёныш такой, воюет на той стороне, и, может быть, это его пулемёт рубит ветки каштанов и тополей.
Обидно, что это одинокое существо ни черта в своей жизни не видело, кроме птичника в школе-интернате, ткацкой фабрики и этой ненормальной любви, родившейся от беды, от страха и, наверное, от инстинктивного первобытного желания любить воина. Воин мог защитить.
«Я буду ждать здесь...» А где тебе ещё ждать? И кого ещё ждать? Зацепит шальная пуля - и похоронят как неизвестную. Документы сгорели в общаге вместе с косметичкой и последними колготками.
...Под шелковицей в десяти
– Два БТРа...
– хрипел один из них. Они будто здесь сидели и ждали именно Игоря.
– Два БТРа. Ребята их не удержат. Отсекай пехоту...
Потом горели оба БТРа, подожжённые зажигалками классически правильно, как в учебном фильме. Потом Игорь бежал со всеми и отвернулся, когда один из «зажигательных» мужиков застрелил раненого волонтёра. Потом сам Игорь добил выстрелом в голову корову в узком дворике, с которого был уже виден берег Днестра. Корове какой-то герой распорол брюхо автоматной очередью. Она сучила ногами по гравию, хрипела и булькала розовой слюной.
Из дворика, в узком пространстве между сараями и гаражом, был виден клочок реки. На берегу мелькали люди, пришедшие с той стороны. Они шли и стреляли. Будто забыли, что несколько веков подряд говорили на одном языке, пели Богу одни молитвы и даже изменили Ему когда-то тоже вместе. Может быть, именно за измену два берега расстреливали друг друга, как будто свинцом можно переложить вину или огнём обрести искупление. Здесь и в этот час скорее лопнули бы небеса, чем кто-то из них сказал бы другому: «Прости, брат!»
И небеса лопнули...
II
Люди сгружали с катера зелёные ящики, суетились как-то по-рабочему, будто приближающийся бой их не касался. В открытом пространстве между домами, гаражами и сараями Игорь хорошо их видел. «Метров шестьсот-семьсот», - отметил он про себя. Короткая очередь нашла цель. Человек упал. Было видно даже, как боец чуть съюзил по склону берега, и бушлат сизым армейским воротником завернулся ему на голову. Игорь выстрелил ещё и ещё раз, и его засекли. Дождливое пространство ударило с берега свинцом. прицельно стрелять в ответ было уже почти невозможно.
Оттуда же, с берега, надсадно заныли миномёты, и визг мин скрутил нервы, как визг злой и перегретой стоматологической машины. Парень рухнул и влип в землю. В голову больно ударил гравий, разбросанный близким разрывом.
– Ховайся, хлопец! Туда! Туда!
– из ямы под гаражами позади Игоря высунулась тётка. С неприбранными волосами, косматая, она от происходящего выпучила и без того громадные чёрные глаза и махала рукой, показывая на склон берега прямо за двором. Но склон и весь берег простреливался сейчас на полкилометра вдоль, поперёк и сверху вниз. «Она сдурела», -подумал Игорь. А через секунду его сердце оледенело, стало большим, как ведро, и остановилось. В ста шагах от него, раздавив крольчатник, забор, подмяв вязь виноградника, выскочил из-под берега танк... Полуразвернутая его башня, как берет на пьяном мужике, взглянула дулом в лицо. «Всё. Сейчас меня убьют...»
Взгляд танка был равнодушен и прям.
III
Полдень пришёл изнурительно и повинно, как измученный и промокший бродячий пёс. Возле высокого крыльца с чёрного хода Дома культуры толпились люди (в основном почему-то пожилые мужчины). Отсюда две недели назад уходила большая похоронная процессия. Хоронили восьмерых мужиков, погибших под Кочиерами.
Тогда снайперы обстреляли гробы (будто хотели убить дважды) и людей, идущих за машинами.Тогда так же шёл дождь. Ольга разносила кутью в эмалированной кастрюле, а Валя ругнула незнакомого парня, уронившего крошки в грязь. Это был Игорь. Он извинился за то, что нечаянно рассыпал эту поминальную кашу, потом спросил:
– Вы, наверное, верующая? Или отчего-то злая?
А она неожиданно для себя начала объяснять, что рассыпанная кутья - это очень нехорошая примета.
– Очень нехорошая. Но вы не бойтесь, буду молиться за вас...
На «ты» они перешли вечером, когда оказалось, что их дежурства по кухне совпали. Перед тем, как в три часа ночи улеглись вздремнуть на скамейках гулкой рабочей столовки, она, помнится, рассказывала ему о гибели своей напарницы с ткацкой фабрики, попавшей под обстрел возле Ташлыка. «Очень добрая была женщина. Улыбчивая. Всего-то ей было то ли тридцать четыре, то ли тридцать шесть... »
– А как получилось, что вы с братом по разные стороны?
– спросил тогда Игорь.
– Не знаю. Дружки его убедили, наверное... Он в гараже работал, автослесарем...
– Вот встретитесь вы после войны...
– Уже встречались. Я в Кочиеры бегала к подруге. Как раз перед этим боем. ... Ну, когда много людей побило. Виделись. Пьяный. С кулаками накинулся. Подруга заступалась, а я молчала.
Всё тогда было необычным. От знакомства на похоронах до того момента, когда Валентина уснула на лавке, а Игорь, поднявшись закурить, смотрел-смотрел на её лицо, а потом наклонился и поцеловал в висок. Она вздрогнула и открыла глаза.
– Милая ты, - усмехнувшись, сказал Игорь.
– Господи, - вздохнула она.
– Милая... Ты тоже милый.
И уже снова засыпая, буркнула: «Надо же...»
Это было две недели назад. Две недели назад и одну ночь в комнате общежития, которое загорелось сегодня от прямых попаданий.
Теперь возле Дома культуры урчали машины и было много белого - бинты, санитары. Кричали раненые.
Валентина увидела казака и почему-то сразу узнала его, хотя узнать Мишу сейчас было просто невозможно. Серый как пепел, он бормотал что-то, но его никто не слушал, а если и слушал, то всё равно не разобрал бы. Миша так и умер, что-то пробубнив и дёргая карман своих казачьих штанов с лампасами. Когда он прыгал с Игорем и девчонками из общежития, то сильно подвернул ногу. Сейчас вместо ног было что-то пухлое и ужасное.
Высокий шустрый офицер с острым подбородком погнал Валентину от страшного склада ещё не мёртвых, но уже мёртвых. «К ... матери! Кудрявцев! Кудрявцев! Убери всё бабьё отсюдова! А то у меня будет истерика. У меня, б..., я говорю, будут нервы щас...»
Игоря нигде не было. Ни у подвала горсовета, где кучковались милиционеры в бронежилетах, ни у милиции, ни у «Днестровского сада» - двухэтажной городской гостиницы, где кубанцы встречали новых добровольцев. Даже знакомая Валентины - тёща друга Игоря (кажется, её звали Мария Николаевна), проскочившая мимо неё с кипой байковых одеял, бросила на ходу:
– Валя, нема, дочка, их обоих. Нема. ...Ну, ты погодь плакать-то. Ещё вон что на плотине творится, и с завода ещё людей не было. Погодь, погодь...
Апрельский день от дыма и лохмотьев человеческих нервов был больше похож на глубокий вечер. Звучали команды, плакали бабы навзрыд. За городом гремел, урчал и ухал, как тяжёлый большой зверь, теперь уже чужой правый берег.
Девушка присела на придорожный камень. Тяжёлая усталость сменилась ознобом, и было странное ощущение, будто она, не съевшая сегодня ни крошки и лишь однажды днём выпившая стакан компота, вдруг стала пьянеть. Валентина сказала сама себе вслух: «Я плакать не буду». И разрыдалась.