Проза

Центральное положение в системе персонажей принадлежит не столько Дэзи, сколько Уинтерборну, глазами которого мы видим главную героиню. Перед нами так называемый персонаж-отражатель: мы знаем о Дэзи лишь то, что видит, чувствует, узнает и думает о ней Уинтерборн; мы воспринимаем героиню только через…

В другой раз ла Пальферин прогуливался с приятелем. Тот швырнул окурок сигары в лицо какому-то прохожему; прохожий имел бестактность рассердиться. — Вы выдержали огонь своего противника, — бросил молодой граф, — свидетели находят, что ваша честь удовлетворена. Он задолжал тысячу франков портному.…

— За каждый портрет вам заплатят по пятьсот франков, — вам следовало бы сделать для меня три картины. — Ну еще бы! — весело проговорил художник. — А женитесь на дочери — не забудьте меня... — Женюсь? Я?.. — вскричал Пьер Грассу. Я, привыкший спать один, вставать рано, вести правильный образ жизни...…

— Спасибо! Большое спасибо! На владельца же пароходика, Джо Мейкера Томпсона, которому к концу пути пришлось заменять машиниста, глядели со злобой. — Мерзавец, — сквозь зубы цедили они, — мог все-таки предупредить, что котел никудышный, или вовсе не выходить в море ночью, задержаться из-за ненастья!…

Видимо, все это было женской спальней. Кровать, покрытая какой-то пятнистой шкурой, на полу и на стене — старые сильно вытертые ковры, низенький шкаф с посудой. На шкафу, сверху — поднос с горкой маленьких чашечек. Мамонт взял в руки одну. Оказалось, что она тонкая и легкая, почти невесомая. Свет фонаря…

Поднялась невообразимая суета. Все мешали друг другу. Распахивались шкафчики с обмундированием. Тяжелые сапоги грохотали подлинным коридорам большого ряда казарм и вниз по лестницам к сборным пунктам. Те, кто еще не привык к новым кованым сапогам, падали на скользких кафельных полах. Те, кто бежал сзади,…

— О, бога ради! — простонала несчастная мать, бросаясь к Ивану Васильичу, чтоб выхватить ребенка из рук его. — В своем ли ты уме? Ты навек ее можешь сделать уродом… — Прочь, баба! — загремел Иван Васильич, с сердцем оттолкнул жену и высоко, как мячик, подбросил Лизу почти к самому потолку, при общем…

Федя снял варежку и потрогал тарелку. Тарелка была теплая. Феде показалось, что внутри что-то или кто-то стучит. — Теплая, Ионыч! — Ладно, пошли водки тяпнем, — решил Ионыч и закрыл окно. Федя, кутаясь в шубу, подошел к двери. Сунул ногу в застрявший в снегу сапог, вытащил. В небе…

Стая крыс с писком ринулась из разбитого бункера. Одна в панике бросилась на майора. Вцепилась когтями ему в грудь, отвратительно оскалилась, обнажив ряд желтых острых зубов. Малыш смахнул ее тыльной стороной ладони, и, едва она коснулась земли, другие крысы набросились на нее и разорвали в клочья. …

Не хватало тишины. Нормальной сельской тишины. Потому что автострада пробегала меньше чем в километре. Гудение моторов, особенно дизелей, надрывное, тягучее, доносилось и сюда. Конечно, негромкое, но назойливое, как храп из соседней комнаты. Громоздкие, высокие, на широко расставленных ногах шагали…

– Вроде никого не обижал…и меня не обижали,- досадовал Сидамон, – наоборот, грудью друг за друга стояли, а сейчас разве что узнаешь о них запоздалые новости. – Один погиб,- вздыхал он,- другой переехал, третий женился, четвертый… – А вот ты так и остался, Сидамон, ни туда, ни сюда, одинокий в неодинокой…

Итак, я родился и начал дышать самостоятельно; яслями моими были утренники с Джоан Кроуфорд {4} , а зубы у меня прорезались на Трех придурках. {5} В ранней юности мои первые, неясные еще сексуальные желания просыпались, когда супердинамичная девятая серия завершалась сценой, в которой Найлану…

 — А командир? Остальные где?  Пестряков бросился к горящему танку, но танкист его остановил:  — Там живых нету. Черемных и я — весь экипаж…  — А я — весь десант. Раз — и обчелся…  Пестряков взглянул на рослого, плечистого танкиста и узнал его. Так это же лейтенант Голованов!…

Я пошел повидаться со старым папой Буббы и выяснить, что стряслось. Бубба был моим другом и боевым соратником во Вьетнаме, где его и убило, а папа Буббы в свое время мне помог. В общем, я прикинул, что услышу от него самую что ни на есть правдивую историю. Он с грустным видом сидел на крыльце своего…

“…Что знаем мы о тех временах, когда на черной земле одной из многих планет впервые приживались великие символы – свет и тьма, зло и добро, ненависть и любовь, и что помним мы о тех временах, когда этих полюсов не было? И сохранили ли человеки за долгие века изначальное представление о том, что им открылось?…

— Да что ты, батюшка, такое говоришь, как же ребенок без ноги-то?! Господи! — взмолилась бабушка. — А вот так и будет, — угрожающе прикрикнул Белькейкин, — иначе совсем плохо, крышка, понимаешь? К Алеше вплотную пододвинулась мать, ее испуг прошел, глаза загорелись решимостью: — Не дам! — Это…

Мама сидела в столовой, с грустью глядя на остывшую еду. Она очень любила сына, и всегда потакала его желаниям, но даже ее обидело такое явное пренебрежение к семенной традиции, праздновать все важные события в кругу семьи, которое кК ее великом разочарованию проявил ненаглядный отпрыск. Молодой человек…

— Беспозвоночный грызун! — сказал Карабиров. — Из каждой дисциплины знает по две страницы. Две — из Тимирязева. Две — из Дарвина. Две — из Мечникова. Знает, правда, твердо, наизусть. И представьте, этого, оказывается, вполне достаточно, чтобы учиться на нашем заслуженном биофаке, учиться, имея в матрикулах…

Поскольку, впрочем, приписанные мне речи по богатству мыслей и богословскому великолепию не уступают проповедям Боссюэ, я не стал посылать в «Кельнскую газету» заметки с разоблачением коварных приемов, к каким прибегает изощренная германская ученость ради победы над незамысловатой пиренейской верой.…

Кажется, он не может поверить в услышанное. Кусок лазаньи уже сполз ему на грудь. Прямо на белую рубашку. Часть даже попала в нагрудный карман. Похоже, немного еды он унесёт сегодня домой. Пожелаем ему приятного аппетита. — Как так?! — сказал он. Уже настолько громко, что даже люди за соседними столиками…