Виктория
Шрифт:
И вот сегодня, после долгой прогулки по набережной канала, Гретта пригласила его к себе.
– Да пошли, чего ты?
– потянула она его за руку, когда они стояли у подъезда, - Промерз весь. А до дома...пока доберешься!
Он усмехнулся. Посмотрел на окна своей квартиры. Света уже не было. Мама привыкла, что он приходит поздно: всего-то перебежать дорогу, улучив момент, когда улица пустынна. Но все это время он опаздывал минут на двадцать, да и те двадцать минут проводил в подъезде, целуясь с Греттой в просторном холле за лестницей.
Сегодня он пошел к ней. Они поднялись
Квартира была просторная. Две комнаты, обе прибранные. Одна начиналась прямо за выступом у входной двери, в ней все было устроено, как может быть устроено у девушки, любящей изящные мелочи: ленты, флакончики, статуэтки, скатерки, цветы в кадках, цепляющиеся за тканый коврик с оленем на горном склоне. Уютненько.
Дальше шел короткий коридорчик в спальню. Да, так он и рисовал себе планировку. Кухня, как и во многих городских домах практически отсутствовала. За спальней шла комната, похожая на кухню, так как в ней стояла маленькая плита, но там же стояла и ванная. Кухня была замызганная, темная, без окон и двери.
Гретта поставила чайник и вернулась в комнату. Жак рассматривал посуду и фигурки в серванте, поскольку больше рассматривать было нечего.
Она обняла его сзади, сжала сильными своевольными руками.
– А сколько тебе лет?
– спросила она.
– Двадцать два года.
– Боже мой, какой ты молоденький мальчик!
Ему вдруг почудилось, что она намного старше его, раз так говорит. Он спросил ее.
– Двадцать, - ответила Гретта и повернула его к себе.
В дверь постучали. Она испуганно посмотрела на Жака, он увидел, как ей страшно.
– Ты ждешь кого-нибудь?
Вместо ответа Гретта бросилась открывать. Первой вошла в комнату Катарина. В руке у нее была бытылка пива. Шедшие следом Фридрих и Альберт, держали по две бутылки.
– Как вам удается блуждать по гостям в комендантский час?
– всплеснула руками хозяйка и, сама не своя, показала ладонью на Жака, - вы знакомы?
– А он что тут делает?
– А он тут женихается, - фыркнула Катарина, став еще больше походить на взрослую свиноматку, - Проходите, чего встали.
Парни почему-то сочувственно посмотрели на Жака, взгромоздились на стулья, поставив их спинками к столу.
– А мы смотрим, у тебя свет горит, - громыхала Катарина, - Сидели у меня в каморке. Парни в увольнении, соскучились по женскому телу.
– Катарина, мне-то что?
– Гретта довольно радушно улыбалась немцам.
Жаку было непонятно, откуда они взялись, зачем они пришли к ней после столь долгого перерыва, и он уже стал догадываться, что никакого перерыва и не было. Очевидно, компания собиралась у Катарины, пока Жак смотрел на темные окна Гретты по ночам.
– Можно тебя на кухню, Жак?
Они вошли не в кухню, а в спальню. Гретта затянула его туда, схватив за манжет. Спальня была тесная с огромной кроватью и стоящим к ней почти вплотную шифонером.
– Я клянусь, Жак!
– Ты могла их не впускать!
– Да ладно тебе, посидят и уйдут. Не дергайся.
– Ты иногда бываешь очень грубой.
– Я буду еще грубее,
если ты нарушишь мои планы, - Жак ужаснулся ее взгляду, в нем было что-то волчье, она смотрела мимо него, - Мне нужно, чтобы они были здесь. Ты меня понял, мальчик?Он проникся неясным пониманием: здесь была какая-то тайна, какой-то замысел. Это дало ему и облегчение, и тревогу. Что она там задумала? Что она собралась сделать?
– Гретта, господин Смейтс, вы идете?
– Катарина прошла в спальню, не заметив двери, - Ребята ревнуют. Особенно Альберт, малышка!
– Катарина, вам кто-нибудь говорил, что вы животное?..
– Сегодня на завтрак чай и молоко, выбирайте.
Мама поставила на стол тарелку с хлебом и масленку.
– У меня нет денег на продукты.
Хендрик опустил глаза. На его продолговатое, раньше времени ссохшееся лицо упала седая прядь со лба.
– Я могу сходить в муниципалитет, узнать про продовольственные талоны.
– Никогда. Я запрещаю кормиться из рук убийц, - Барбара впервые повысила голос на мужа, - Или найди работу, или я пойду в какую-нибудь контору, или ... или
– Я только узнаю.
Хендрик встал и направился в кабинет, но когда он вышел в коридор, в дверь позвонили. До гостинной донесся звук отпираемого замка, нарастающий топот не одной пары ног, сдавленный стон.
Барбара и дети рванулись к двери, но та распахнулась и перед ними выросла стена военных, за которыми они увидели отца. Хендрик стоял в неестественной позе, согнувшись и пытаясь обернуться к ним, руки его были заломлены за спину.
– Мадам, ваш муж арестован.
Кто это сказал? Барбара поискала глазами, вот этот, наверняка, этот, стоящий в середине, зацепившийся пальцем за собственный ремень. Что он сказал? Почему Хендрик не подойдет к ним? Не растолкает, не протиснется к жене, чтобы встать лицом к этому самодовольному жеребцу, и не выяснит, по какому праву...
– Мадам, вы меня слышите?
– В чем?
– Мама!
– Что в чем?
– офицер посмотрел на нее, как смотрят на надоевшего неуча, простака, - Обвиняется в чем? Это, мадам, не ваше дело. Пройдите и сядьте с детьми на диван. Это ваши дети? Так вот и сядьте. Мы проведем обыск.
Солдат без особых команд обошел офицера и загородил балконную дверь, другой прошел в спальню родителей.
– Где кабинет Хендрика Смейтса?
– Найдете.
Жак и Элиза последний раз посмотрели на отца, который уже с лестничной клетки кричал им что-то.
Отца поместили в тюрьму при гестапо. Предположения Барбары не оправдались. Не излишняя болтовня в таверне, не ерничание в доках послужили причиной ареста. В полдень она ходила к жене бывшего главного инженера судо-ремонтных цехов, та тоже осталась одна. Ее мужа, как и Хендрика Смейтса, забрали только за то, что он мог сделать, а не за то, что он уже сделал. А они, бывшая администрация Антверпенских судоремонтных цехов, могли проводить диверсии в своих бывших владениях. Кроме того, после освобождения их с должности из канцелярии цехов исчезла вся документация. Свидания с мужьями им не дали, передачи с едой и вещами приняли безоговорочно.