Виктория
Шрифт:
– Нет, о тебе рассказывать я не буду, - сквозь зубы произнес Жак, Нечего.
– Почему же, а я чуть было не познакомилась с твоей сестричкой в бакалее. Она любит конфеты, твоя сестричка.
Жак неожиданно осознал, как она далека от него. Она не знает, не может знать, например, что Элиза не есть конфет, покупает для него, конечно, откуда знать о таком совершенно чужому человеку.
Гретта поняла, что его разговорить не удается, пришлось поменять тактику и пойти напрямую:
– Катарина все неправильно тебе преподнесла. Никакой вечеринки у меня не было, я вытурила их троих сразу, как только они пришли.
Жак взял ее за запястье и завел в подъезд.
– Откуда ты взялась такая?
– Из поместья Шармолен, - наивно ответила она, покачав своими пружинящими завитушками.
Германская колония
В первые месяцы после капитуляции бельгийское общество находилось в состоянии невозной заторможенности. С приходом немцев в Антверпен, в другие города, активизировались пронацистские группировки, теперь они отвечали перед вермахтом за настроения в обществе. А люди, большая часть оставшихся в населенных пунктах людей, все никак не проявляли радушия по отношению к агрессорам.
Кое-где отряды Солидарности проводили антифашистские вылазки, взрывали составы, мосты, освобождали из тюрем захваченных немцами бельгиских коммунистов, перехватывали на пустых дорогах офицерские автомобили и провизию.
В основном к концу лета 1940 года немцы создали свой порядок управления, ввели новые марки, заменили старые руководящие кадры на государственных предприятиях на свои, военные кадры. Население стало привыкать жить по команде, под неусыпным оком фашисткой тайной полиции, в режиме военного времени. Это время не собиралось заканчиваться и этот порядок тоже.
Старый Хендрик просиживал сутками в своем кабинете, а когда выходил, то выходил на улицу. Шел в таверну или в доки, к своим старым приятелям.
– Хотел защищать их, имею в виду рабочих, от узурпаторов, а меня выгнали, и что я теперь, что я могу?
– рассуждал он в компании таких же, как он, выброшенных на улицу пожилых людей.
Они дружно поднимали свои торчащие по-капитански короткие бородки, давали размеренные пустые назидания.
– Я ведь и сам понимаю, всю несогласованность мироздания, - продолжал Хендрик, - зачем я нужен немцам: мешать им угонять рабочих на работу в Германию? давать свои рекомендации по набору персонала? или помогать им ремонтировать военные катера с этой ужасной свастикой на корме. Это же не эмблема, а способ массового гипноза!
В таверне было дымно, не разглядишь, кто там за твоей спиной, тепло, уютно. Хендрик приходил в спальню, пропахший потом, запахом табака и спирта одновременно.
Однажды, он застал свою жену еще одетой. Она сидела в углу маленькой пустой белой спальни в низком стуле, запахнув домашний халат и покачивая шлепанцем.
– Ты не спишь? Что, ждешь меня? Солидарность?
– спросил он слегка заплетающимся языком, на ходу снимая свитер и рубашку.
– Хендрик!
– она неожиданно встала и бросилась к нему, - Хендрик, снова приходили, спрашивали тебя!
– Кто снова?
– не понял муж.
– Хендрик, немецкий офицер. В такой ... ну, такой темной форме, он сказал, что зайдет завтра. Зачем они тебя ищут, Хендрик? У нас сроду не было отношений с военными.
Хендрик поднял бровь и долго не
мог уяснить: что-то несуразное сейчас сказала жена, но что?– Подожди, подожди! А я кто? Ты уже забыла, что я-то, я-то - военный. И все мои друзья - военные! Э-ээ!
– Я не хотела тебя обидеть, но немецкие военные, это не просто военные. Это не те военные, которые только готовят оборону своего государства, эти каждый из них - убийцы. Вот иду я по улице, вижу немцев и думаю, сколько этот убил, и этот нежный мальчик, и этот бюргер, похожий на нашу Таксу, ой, нет!
Она стояла близко, как всегда высоко задрав голову, чтобы смотреть в лицо своего высокого статного мужа, боясь дотронуться до него.
– Ну, полно, - смягчился Хендрик, одной рукой обхватил жену за крепкую шею и притянул к себе, - полно. Это с завода, наверняка. Какие-то вопросы.
– А ты не болтаешь лишнего на улицах?
Было темно уже в городе, темно в подъезде, летняя ночь изо всех сил нагоняла мрачные тона, но где-то там, над Лионским бульваром, над домом-башенкой небо по-дневному белело, как лицо узницы во мраке.
Жак сегодня впервые пришел в квартиру Гретты. Почти два месяца он лишь отвечал на ее инициативу, сам старался "надувать щеки" и ни в коем случае не показывать, как он дорожит ею.
– Пошли в кино, - предлагала она, и он отвечал:
– Возможно.
– Сегодня - в парк?
– заискивающе спрашивала Гретта, и он отвечал:
– Посмотрим.
Сегодня он не выдержал. Они сидели в кафе. Решали, как провести вечер. Гретта одела сегодня открытое белое платье, ослепительное платье на узеньких бретельках, ее плечи сверкали на солце, осветленная челка колыхалась, она была прекрасна. Гретта смотрела на него смеющимися глазами, и в глазах ее читалось умиление его мальчишеской тактикой.
– У, бука, - сказала она в очередной раз.
– Не подлизывайся, знаешь ли. Ты опять разговаривала с этой Катариной. Что у тебя с ней общего?
– А ты по ночам по-прежнему меня караулишь?
– щурилась она и добавляла, - закажи мне кофе и бутерброд, я проголодалась. Хозяйка продержала меня в мастерской весь день. Она неожиданно полюбила меня, прямо не отускает от себя. Сегодня было много посетителей: целых двое, так она нарочно вызывала меня, усаживала рядом, поила чаем, как важную персону.
– А кто к вам приходил?
– Посетители, я же говорю. Одна дама смотрела свой заказ: летнюю шляпу для пляжа, живут же люди!
– А второй? Кто второй?
– А? Второй полковник, или генерал, я ничего не понимаю в нацистских знаках отличия. Но в мужчкой красоте - кое-что смыслю...
Она затаивала дыхание и ждала, пока первый прилив обиды и подозрения спадет с него.
– Так вот, скажу я тебе, этот господин никакого отношения к мужской красоте не имеет. Просто хряк здоровенный.
И видя, как постепенно расслабляется Жак, она заливалась громким смехом.
– Ты, Гретта, легкомысленный человек. Тебе на всех наплевать. Можешь смертельно обидить и незаслуженно оскорбить. Можешь плюнуть на живого человека и сделать все на благо себе любимой. Другие как-то стесняются быть эгоистами, а ты прямо экстремистка от эгоизма!
– Кто это другие?
– улыбалась она на его тираду, не обращая внимания на те укоры, которые могли бы испортить ее планы построения счастья в отдельно взятой жизни.