Виктория
Шрифт:
Утром их разбудило тарахтенье мотора.
– Матка, вставай.
В каморку втиснулись Клоссер, его адъютант, и какой-то переводчик.
– Собирайтесь, дочь едет на земляные работы.
Елизавета Семеновна, которая так и не допыталась ночью, за что ее бил Клоссер, поднялась, как призрак из-под земли, загородила дочь. Переводчик устало и презрительно попытался объснить еще раз:
– Она у тебя крепкая девица. Надо погнать поработать на благо вашей новой страны Германии.
Переводчик был из тех, кто и в возрасте сорока, сорока пяти казался вьюношей-очкариком. Он безаппеляционно, но в то же время
– Там ждейт машин. Все молодые люди едут на десять дней - на пятнадцать дней на земляные работы.
Елизавета Степановна и Вика теперь стояли перед ними, забыв про свои ночнушки... Вика никак не могла проснуться, все кружилось в голове: Ася, Филарет, Павел Павлович.
И вдруг ее ударило молнией: увозят!
– Мамка, вещи зобирайт, два кофта, два белья, еда немного, - он хохотнул и хлопнул себя по животу, - остальное нам.
Вика перелезла через причитающую что-то невнятно мать и сволокла с комода чулочки, майку и халат. Сначала она надела на себя халат, потом посмотрела на Клоссера:
– Может, выйдете?
– Одевайся, одевайся, - пригрозил переводчик, перехватив слащавый взгляд Клоссера.
Мать встала и стянула с кровати простынь. Надменно глядя на офицеров, она загородила дочь.
– Зачем ты одеваешься. Они не могут тебя заставить.
У Елизаветы Степановны блуждали глаза по крепкому, холеному телу дочери, прыгающей на одной ноге и поочередно подвязывающей чулки. Она не понимала значения произносимых слов.
– Мама, у них оружие и они здесь. Они Каменских убили, мама, проговорила Вика.
– Ой, деточка моя!
– Елизавета Степановна положила свою красивую тяжелую ладонь на грудь, - Как же это, а?
– Матка, тебе сказано: на два неделя. Ростов, Краснодар, может и ближе. Надо трудиться, пока молодой. Бистро, шнель.
– Клади, мама, нитки с иголкой, бумагу с карандашом, хлеб с салом, платье вот это, платье то - матросское. Пальто достань, я одену. Сапоги. На зиму пуховой платок и варежки. Штаны. Завяжи в большой платок, им прикрываться хорошо...
– То есть как, на зиму?
– спросила Елизавета Степановна, повернувшись к Клоссеру.
Переводчик поднял на нее автомат, перекинув его вперед. Клоссер показал ему рукой притормозить.
– Она моя работница, - сказал по-немецки, - Я тут решаю.
Мать непонимающе посмотрела на дочь.
– Я, мама, это так... на всякий случай. Ну, вот и все. Прощай, единственная моя, любимая моя, добрая моя, мама. Если что, не поминай лихом. Ваня и батя отомстят.
Елизавета Степановна дрожащими руками обхватила голову дочери, сжав ее лицо, скомкав непереплетенные косички, больно сдавила ей виски, офицеры и солдат стали отдирать девушку от матери, но не в силах были победить материнскую силу, материнское горе.
Адъютант еще раз дернул за плечи Елизавету Степановну, потом отошел, сколько мог, и с разбегу ударил ее ребром ладони по шее. Елизавета Степановна обмякла и осела возле кровати. Из носа ее полилась кровь. Вику не пустили к матери, выгибающуюся вынесли из дома, как выносили недавно из этого дома мертвую Матрену Захаровну.
Закрытый грузовик, в который бросили Вику, покатился вниз, к вокзалу, по пути собирая юных, полных жизни, юношей и девушек поселка-порта Ходжок.
Они ехали в холодном, отсыревшем, темном вагоне. Кто-то
в темноте предлагал разворотить пол и сбежать.Ехали сутки. Состав шел медленно, иногда притормаживал, несколько раз, в основном ночью, останавливался на полустанках
Днем под крышей кто-то проделал большую ращелину, света немного прибавилось. Стали осматривать друг друга. Вика сидела в середине, прислонясь спиной к стене. Рядом с ней оказались незнакомые девушки. На платформе Ходжок большую толпу собранной молодежи рассортировали - парней отдельно, девочек отдельно. Потребовалось по два вагона на тех и на других. Вика не могла себе представить, что в поселке столько молодых людей ее возраста или чуть помладше. Те, кто постарше, да и многие ее ровесники успели уйти на фронт.
Лица у многих девчонок были заплаканы. Но были и такие, которые держались мужественно, не рыдали, не причитали.
– Это же сколько народу повывезут теперь отовсюду?
– шептали одни.
– Не знаете, куда нас?
– спрашивали другие.
– На десять дней.
– И вам сказали, что на десять дней?
– Да, видать, правда.
– Да окопы рыть везут. Окопы.
– Окопы? Против кого ж те окопы?
– Да против наших же.
– Выроем мы им окопы. Могилами станут те окопы. Не трусь, ребята...
– Выходит, уж теснят их наши-то, раз окопы...
Вика слушала те разговоры с жадностью, машинально высматривала знакомых. Но не она первая, а Саня Оношенко и Ренат Лавочкин первые увидели ее. К тому времени их уже развели и расставили в шеренгу, Вика метнулась, но это все, что она могла - метнуться к своим дорогим мальчишкам, горько пожимавшим веками, пытаясь поддержать ее, утешить.
Вика еще какое-то время смотрела из соломенной темноты на станцию и высившуюся за нею гору, на которой в рыжей хвое утопала ее родная хата. Так и не разглядев, не отыскав ее, Вика увидела, что в вагон запустили последнюю девушку, полненькую, с трудом закинувшую себя в эту ловушку - и дверь вагона, скрипуче проехав по рельсине, с грохотом закрылась за ней.
Когда глаза привыкли к темноте, девочки, молчавшие уже два часа, потихоньку разговорились.
– А я тебя знаю, - сказала та полненькая, что не могла вскарабкаться в вагон, - ты на районном конкурсе рисунка первое место заняла. Точно?
– Было дело, - кивнула Вика, - А ты откуда?
– Я с верхнего поселка, с улицы Радио. У нас в школе таких талантов нету. Меня соседка брала на конкурс посмотреть.
И тут Вика вспомнила, где она видела ее.
– Ася?
Девочка отшатнулась от стенки, посмотрела на Вику.
– А ты откуда знаешь?
– Это моя подруга. Я тоже с верхнего. Я тебя в огороде видела, и в магазине.
– А где же подруга твоя, увиливает от работы?
– пошутила девочка, - Они хитрые, эти евреи.
Вику обожгло, злость физически ощутимо пробежала по ее жилам.
– Они, может, быть и хитрые, да вот только мы с тобой на немцев пахать едем, а она на дне котлована лежит, с пулей в сердце.
Вика замолчала, стараясь не дать волю слезам.
– Ты не сердись. Насчет евреев - это я за матерью повторяю. Мне Ася очень даже нравилась, - процедила девочка и вдруг стукнула кулаком по доскам пола, - Ненавижу! Этих гадов! Как бы их истребить всех, как их земля носит! Фашистов этих!