Викино лето
Шрифт:
Затем начались прыжки через костер. Высокое, ревущее пламя казалось живым существом, поглощающим все тревоги и страхи. Пары, держась за руки, перепрыгивали через огонь, веря, что это принесет им счастье и долгую любовь. Вика смотрела, как смело прыгают девчонки, как парни подхватывают их на руки, и в этих движениях, в этих горячих прикосновениях, сквозило такое же необузданное желание, как и то, что она пережила в бане, но теперь оно было разлито в воздухе, коллективное, юношеское, почти осязаемое.
Среди толпы Вика заметила парней из соседней деревни. Они были чуть старше, крепкие, с загорелыми лицами и озорными улыбками. Один из них, высокий, с широкими плечами и копной темных волос, выделялся особенно. Его глаза, цепкие и живые, не раз ловили взгляд Вики,
Он подошел к ней, когда хоровод на мгновение прервался, его тень упала на ее лицо.
— Что же ты стоишь одна, красавица? — его голос был низким, уверенным, и в нем слышался легкий напев веселья. — Пойдем, потанцуем!
Вика колебалась, но лишь мгновение. Ей вдруг захотелось забыться в этом круговороте, в этом танце, раствориться в музыке и смехе. Она протянула ему руку. Его пальцы были горячими и крепкими, они обхватили ее ладонь, и Вика почувствовала, как по ее руке пробегает электрический разряд. Он притянул ее в хоровод, и они закружились вместе с остальными, подхваченные общим потоком радости.
В танце их тела прижимались друг к другу, и Вика чувствовала его силу, его молодое, горячее дыхание, запах его кожи, смешанный с запахом костра. Это было другое ощущение, не такое глубокое и интимное, как в бане, но не менее мощное. Это было ощущение свободы, молодости, чистого, необузданного желания, которое теперь, после всего пережитого, она могла принять без страха, почти с вызовом. Его прикосновения, его взгляд – все это было новым, но в то же время удивительно знакомым, словно Лесной человек, дед Матвей и этот парень были лишь разными гранями одного и того же великого, вечного призыва, что теперь раздавался в ее душе. Она смеялась, танцевала, и в каждом ее движении, в каждом взгляде читалась пробудившаяся женщина, готовая принять этот мир во всей его полноте. Огонь костра отражался в ее глазах, делая их яркими и глубокими, а ветер трепал ее волосы, унося с собой все сомнения, оставляя лишь жаркое, пьянящее предвкушение. Ночь Купалы только начиналась.
Музыка и смех с поляны Купалы доносились до них приглушенно, словно эхо другого мира. Вика танцевала с парнем, которого звали Иваном, и чувствовала, как весь мир вокруг них кружится в безумном водовороте огня и страсти. Иван был сильным, его руки крепко обнимали ее талию, притягивая ближе, а его взгляд, горячий и дерзкий, проникал прямо в душу. В этом танце не было той тяжелой, обволакивающей неги, что была в бане с дедом Матвеем, но была иная сила – дикая, необузданная, молодая, бьющая через край. Его прикосновения были смелее, его улыбка – открытее, и Вика отвечала ему тем же, смеясь, глядя в его глаза, чувствуя, как ее тело отзывается на каждое его движение. Она забыла о Лесном человеке, о бабушкиных легендах, о вчерашнем дне. Была только эта ночь, этот огонь, этот танец и Иван.
Когда усталость начала подкрадываться, а костер догорал, превращаясь в тлеющие угли, Иван вдруг наклонился к ней. Его горячее дыхание коснулось ее уха, посылая волну мурашек по коже.
— Говорят, в эту ночь, всего раз в году, цветет папоротник, — прошептал он, его голос был низким, вкрадчивым. — Кто найдет его, тот будет счастлив всю жизнь. Пойдем, Вика? Поищем?
В его глазах горел озорной огонек, и Вика поняла, что речь идет не только о цветке папоротника. Это был призыв к приключению, к тайне, к чему-то, что могло быть куда более интимным, чем просто поиск мифического растения. Внутри нее что-то екнуло – голос благоразумия, страх перед неизвестностью, но гораздо сильнее было влечение к этой тайне, к Ивану, к самой ночи Купалы, которая шептала о безрассудстве и дерзости.
Она кивнула. Иван крепко взял ее за руку, и они, незаметно для остальных, скользнули в темноту ночного леса. За спиной остались шум и отблески догорающего костра,
а впереди простиралась густая, непроглядная чаща, лишь изредка освещаемая лунным светом, пробивающимся сквозь плотную листву. Воздух в лесу был прохладным и влажным, напоенным ароматами мха, сырой земли и каких-то неизвестных ночных цветов, чей сладкий запах казался почти дурманящим.Они шли медленно, их шаги были почти бесшумными по мягкой лесной подстилке. Рука Ивана, теплая и уверенная, крепко держала ее ладонь, и Вика чувствовала, как по ее руке пробегают электрические мурашки. Это было совсем другое ощущение, чем с дедом Матвеем. Здесь не было той тяжести опыта, той медленной, обволакивающей неги. Здесь была легкость, молодость, нервное, звенящее предвкушение, которое сжимало грудь и заставляло сердце биться чаще, отзываясь в кончиках пальцев.
— Смотри внимательнее, — прошептал Иван, его голос был совсем близко, его дыхание щекотало ей ухо, посылая волну приятного озноба. — Говорят, он светится в темноте.
Они продолжали идти, их плечи едва касались друг друга, каждый шорох, каждый звук казался усиленным, а деревья вокруг них словно шептали древние тайны. Поиск цветка папоротника был лишь предлогом. На самом деле они искали нечто иное – друг друга, самих себя в этой таинственной ночи. Иван остановился, притянув ее к себе, и Вика оказалась прижата к его молодому, сильному телу. Она почувствовала его горячее дыхание на своих губах, и мир вокруг нее, кажется, перестал существовать, сузившись до этой единственной точки, до этого притяжения. Его взгляд был смелым, почти властным, и она почувствовала, как ее губы сами собой приоткрываются, ожидая.
Иван наклонился еще ближе, его взгляд был смелым, почти властным, и она почувствовала, как ее губы сами собой приоткрываются, ожидая. Затем он поцеловал ее. Сначала это было мягко, осторожно, словно он пробовал ее вкус, как пробуют спелую ягоду. Но затем поцелуй стал глубже, страстнее, его губы обхватили ее, а язык проник внутрь, исследуя, притягивая. Вика ответила ему с не меньшей жаром, ее руки обхватили его шею, притягивая его ближе, а тело инстинктивно прижалось к его крепкой груди. Это было совсем другое, чем с дедом Матвеем. Не та опытная нежность, а дикая, необузданная страсть, молодая и голодная, бьющая через край. Ее голова кружилась, а внизу живота разгорался огонь, который теперь полыхал с новой, почти пугающей силой, пронизывая каждую клеточку.
Его руки, сильные и молодые, скользнули по ее спине, затем опустились ниже, к ее талии, притягивая ее еще ближе, пока между ними не осталось ни малейшего просвета. Он оторвался от ее губ, чтобы осыпать поцелуями ее шею, ключицы, и Вика чувствовала, как ее кожа горит под его прикосновениями, словно под лучами полуденного солнца. Его пальцы умело нашли пуговицы на ее легком летнем сарафане, и ткань медленно, шурша, начала расходиться, открывая ее плечи, затем грудь. Холодный ночной воздух коснулся ее горячей кожи, вызвав волну мурашек, но это был приятный холод, контрастирующий с внутренним огнем, что бушевал внутри.
Вика не сопротивлялась. Ее разум был затуманен, а тело горело от желания. Она лишь отвечала ему, ее пальцы расстегивали пуговицы на его рубашке, чувствуя его крепкое, молодое тело под тканью, его напряженные мускулы. Ночной лес вокруг них казался живым, его запахи, шорохи, отдаленные крики ночных птиц – все это только усиливало ощущение тайны и свободы, придавая происходящему почти мистический оттенок.
Они опустились на мягкую, влажную землю, усыпанную опавшими листьями и мхом, которые амортизировали падение. Егор быстро освободил ее от остатков одежды, и Вика почувствовала, как ночной воздух ласкает ее обнаженное тело, вызывая легкий озноб, тут же сменяемый жаром. Он целовал ее всю – губы, шею, грудь, живот, и каждое его прикосновение, каждый его поцелуй вызывал волну мурашек, которые бежали по ее телу. Ее стоны становились громче, они сливались с шорохом листвы и отдаленным шумом реки, превращаясь в единую, древнюю песню.