Вечный огонь
Шрифт:
– Столько же, сколько мне сейчас. И звездочек на погонах столько же. Только шашки у меня нет, – вздохнул Игорь.
– Он, кстати, похож на тебя, – заметила жена, прижавшись к плечу мужа. – Глаза похожи, губы и нос.
– Тогда уж я на него похож, – усмехнулся Игорь. – Бабушка этот снимок очень берегла, даже в руки мне его не давала в детстве. Говорила, что это все, что осталось от ее жизни до революции.
И оба замолчали, вглядываясь в фотоснимок, сделанный в невообразимом для них 1913-м. Владимир Игнатьевич, тоненький, будто весь стремящийся вверх, в парадном мундире с пристяжными лацканами, крепко сжимал в руках эфес шашки и пристально смотрел в объектив виленского фотографа, не зная о том, что ждет его впереди, еще ничего не зная…
В истории каждой
В семье Шимкевичей, выстоявшей под ударами Великой войны, революции, 1937 года, второй Великой войны, 1956 года, такой недобрый надлом наметился в первой половине 1970-х. Слегла Варвара Петровна – сказались последствия старого инсульта, да и возраст уже был более чем почтенный. Уехали в Монголию Игорь со Светой. Служили даже не в Улан-Баторе, а в Чойбалсане, в глуши. Правда, рожать Света прилетела в Минск, на этом настояли ее родители. В марте 1975-го на свет появился мальчик, которого назвали Володей, в память Владимира Игнатьевича. А через год, переходя улицу Кнорина – спешила в аптеку и поскользнулась на обледеневшей мостовой, – погибла Евгения Петровна: водитель 408-го «Москвича» был пьян. И эта нелепая, безвременная смерть словно вынула из семьи какой-то внутренний стержень. Через месяц после гибели невестки, в апреле 1976-го, умерла 83-летняя Варвара Петровна. В завещании она просила похоронить ее рядом с Владимиром Игнатьевичем, и тут помог Куроедов – какими-то своими старыми связями отставной генерал раздобыл нужные разрешения, организовал автобус и машины из Минска. Выехали на рассвете, колонной. Виктор Владимирович, разом поседевший после недавней гибели жены, сидел рядом с гробом матери, рядом с ним качался на сиденье усохшийся, маленький Семен Захарович…
Куроедов с годами стал словно необходимой частью дома Шимкевичей. Еженедельно старенький генерал приходил в квартиру, которую Виктор Владимирович получил после выхода в отставку (начальник Суворовского расстарался, Шимкевичу предоставили трехкомнатные хоромы улучшенной планировки в восьмиэтажке на площади Калинина, как раз над открывшимся осенью 1963-го магазином «Тысяча мелочей»). Семен Захарович сидел с неподвижной, немощной Варварой Петровной, ласково гладил ее руку, о чем-то с ней разговаривал неслышным, похожим на шелест падающих листьев голосом. Иногда они вместе смотрели телевизор – старенький, купленный еще в 1959-м «Беларусь-5». Им не мешали. Все в семье понимали, что и Куроедову, и Варваре Петровне нужно это тихое странное общение. Потом он пил чай на кухне вместе с хозяевами дома, силился говорить с ними о политике, но видно было, что в настоящем он мало что понимает, и фамилии Киссинджера и Брандта упоминает бессознательно, видно, услышал их по радио или в программе «Время».
Когда вышел на экраны фильм «Офицеры», Виктор Владимирович, посмеиваясь, сказал жене, что история главных героев будто списана с Куроедова и Варвары Петровны. Только в фильме все живы, как это и должно быть в фильмах… Но Евгения Петровна почему-то рассердилась на это сравнение, даже руку вырвала из-под локтя мужа (шли по проспекту напротив Академии наук, Шимкевич это точно помнил):
– Дурак. Фильм, конечно, хороший, но сравнивать придуманное с жизнью… Додумался же, а…
– Да ты чего, Жень? – обескураженно заоправдывался Виктор Владимирович. – Похоже ведь, правда… И ничего такого я не имел в виду…
А теперь, качаясь рядом с Куроедовым на холодном клеенчатом сиденье, вдыхая острый, мокрый запах цветов возле гроба, полковник в отставке Шимкевич думал о том, что Женя была все-таки неправа и что фильм «Офицеры» действительно о Куроедове
и Варваре Петровне. А еще он вспоминал о том, как молодой, красивый комиссар полка приходил к ним в гости, и они ехали все вместе куда-нибудь за город – отец, мать, Куроедов и мальчик Витя, влюбленный во все военное. Отец погиб в 41-м, мать умерла три дня назад, Куроедову восемьдесят два, и где же тот мальчик Витя, который мечтал умереть в бою за счастье мирового пролетариата?..Речей над гробом не говорили. Первым бросил горсть земли в могилу Виктор Владимирович. Когда грузились в автобусы, чтобы ехать на поминки в Полоцк, хватились Куроедова. Старенький генерал, сгорбившись, стоял над свежей могилой.
– Семен Захарович, – негромко окликнул его Шимкевич.
Куроедов обернулся на голос.
– Пора и мне за ней… Жалко, не верю в богов и чертей, а то бы обязательно ждал встречи с Володей и Варей снова.
Виктор Владимирович неловко умолк. Обнял генерала за плечи и повел к автобусу. Шли, почти равные в царстве старости – 59 лет и 82…
Через полтора года службы в Монголии Игорю и Коле Сахновскому одновременно дали перевод из Чойбалсана в Улан-Батор. После барака, кишевшего насекомыми, однокомнатная квартирка в «хрущевке» окнами на автопарк казалась раем. Кстати, с бараком этим была связана смешная история: маленький Вовка настолько привык к обилию клопов и тараканов в доме, что в Минске, войдя в квартиру, первым делом поинтересовался у деда: «Клопы есть? Тараканы есть?» Виктора Владимировича тогда чуть удар не хватил – о чем это внук, какие клопы?!..
Конечно, служба в Монголии – не сахар. Расквартированную там 39-ю армию офицеры между собой в шутку называли «смертницей» – в случае чего ей первой предстояло принять на себя удар китайских войск. На зиму семьи отправляли в Союз, и тогда наступала настоящая монгольская офицерская скука. Преферанс и водка, как тут еще развлечешься?.. Многие заводили домашних зверей, у Игоря это был кот – серый, ленивый, по имени Тоша, а Сахновский обзавелся лопоухой псиной. Одна радость была – когда приходил из Союза эшелон со свежей картошкой (в Монголии ее не водилось в принципе). Тут уж все забывали про водку и карты, в дело шли все рецепты, озвученные еще в «Девчатах» Тосей Кислицыной, – картошка жареная, отварная, пюре, картофель фри, картофель пай, котлеты картофельные, пирожки с картошкой… Разговлялись картошкой примерно неделю, потом надоедало. Игорю и Коле, как белорусам, доверяли драники, рецепт у них потом переписывали сослуживцы из разных частей Союза.
Ну а когда приезжали Света с Вовкой – был праздник. Гуляли по Улан-Батору, ездили в степи, окружающие город, на речку Керулен. Игорь рассказывал о том, что в пустыне до сих пор можно увидеть подбитые японские танки, стоящие там еще с 45-го. Света ежилась, вздрагивала под порывами ветра. В руках она держала кота (Тоша так орал, что пришлось его взять с собой).
– Странно, – проговорила Света, глядя перед собой. – Мы с тобой как на краю земли сейчас… Даже не верится, что где-то есть Минск.
– Мне он часто снится. Помнишь наш любимый кусочек?.. По Парковой магистрали, вверх на площадь Свободы, потом по Ленина на проспект, налево и на Центральную…
– Так грустно гулять по нему без тебя… – Света со вздохом прижалась щекой к погону мужа, укололась о звездочку, тихо ойкнула и засмеялась. Кот в ее руках дернулся и заехал лапой Игорю по уху.
– Дурак усатый! – рассердился Игорь и несильно ударил Тошу по носу.
После смерти жены и матери Минск для Виктора Владимировича опустел. Конечно, оставались старые сослуживцы, всегда ласково привечали его в Суворовском, которому он отдал почти семь лет (многие выпускники навещали его), но возвращаться в пустую квартиру на площади Калинина было невыносимо. Да и сам город менялся. Больше не грохотали по улице Горького трамваи – линию, проходившую под окнами Суворовского, сняли в 67-м, – разрушили старую Немигу, и вместо привычной путаницы переулочков Татарского предместья протянулся прямой, как стрела, бульвар Парковой магистрали.